Котенок

Глава девятая

Кормят нас по странному принципу, то есть не очень вовремя и мало. Очень мало кормят, на самом деле, отчего у меня голод постоянный, но я заначиваю хлеб, чтобы подкормить Машу. Наверное, нас хотят голодом уморить вдобавок к болезни, не знаю. Медсестра приходит редко и на кнопку может отреагировать часа через два, при этом ведёт себя так, как будто мы с Машкой — две какашки.

— Наверное, это потому, что я тебя убить не дала, — делаю я вывод после ухода медсестры. — Им теперь приходится ждать, пока мы сами умрём, чтобы потом уже разрезать и посмотреть.

— Очень похоже, — отвечает мне бледная сестрёнка. — Значит, ещё поживём немного.

— Значит, поживём, — подтверждаю я и вдруг вспоминаю сказку, которую писала.

Я начинаю рассказывать Машке о придуманном мной королевстве, где живут Баба Яга и Кощей Бессмертный, волшебный принц… Я рассказываю о цветущих садах, ну и историю одной маленькой девочки, которая очень хотела хоть одним глазком взглянуть на принца. Маша слушает меня очень внимательно, забывая при этом о том, что ей больно.

В хосписе не пытаются даже уменьшить её боль, кстати, зато у меня, кажется, получается. Я обнимаю сестрёнку обеими руками и очень хочу, чтобы боли стало меньше. После этого я некоторое время даже шевелиться не могу, потому что до десятки же больно, зато Машенька перестает скулить. Она так жалобно скулит, что нет никаких сил это выдержать. Только холодные звери вокруг этого не слышат.

Из детдома привезли и мою коляску, поэтому я могу подать Машеньке судно, когда ей надо, а ещё протереть её губкой и помочь с едой, ведь она не всегда теперь может сама. Но так же, как она помогала мне, я помогаю ей. Слабость только становится все сильнее, руки болят, но я просто знаю, что скоро всё закончится, поэтому не грущу. Ну вот совсем не грущу, а ещё каждую свободную минуту рассказываю сестре о королевстве таком волшебном… или о царстве? Не помню уже, честно говоря, а Маша на такие детали внимания не обращает.

— Когда уже вы сдохнете, — со злостью говорит медсестра, принеся обед.

Ну как обед… Почти прозрачный суп, в котором плавает одинокая морковка, и два куска хлеба — вот и весь наш обед. Я помогаю Маше поесть, потом выпиваю свою порцию и прячу хлеб. Мне трудно отказываться от него, потому что я совсем не наелась, но я понимаю, что этот хлеб нужен Машке, для того чтобы она жила. А чем дольше она живёт, тем дольше и я буду. Хотя, конечно, хочется всё съесть самой, но нельзя, а я прекрасно знаю, что такое «нельзя».

Иногда перед глазами появляются чёрные мушки, но я очень хорошо держу себя в руках, вот только живот болит почти постоянно. Тянущая боль от голода становится постоянной спутницей, но я терплю. Я терплю, потому что нас же всё равно решили уморить голодом, болезнью, отсутствием всего, даже телевизора. Думаю, Вика так же умирала — в полном одиночестве, голодная, никому не нужная… Но мы нужны друг другу, поэтому палачи будут вынуждены нас убить, ведь мы будем жить. Мы будем с Машей жить, несмотря ни на что.

— Что-то мне это напоминает, — признаюсь я сестрёнке. — Что-то я такое читала или слышала, только не помню что.

— Фашисты они… — вздыхает она, теперь уже рассказывая мне о том, что было давным-давно, но, похоже, не умерло совсем.

Оказывается, когда-то очень давно над детьми тоже ставили опыты, отчего они умирали, а ещё душили их и в печке сжигали. Ну как-то так я понимаю то, что сестрёнка мне рассказывает. А ещё был город, который окружили и решили голодом заморить, и тогда очень много людей умерло. Наверное, они хотели тоже опыты ставить, но не смогли, потому что эти люди не сдавались. Мы тоже не сдадимся!

— Наверное, у нас тоже эти фашисты, — произношу я. — Они просто спрятались и ждали, а потом, когда все стали продаваться, купили и принялись опять то же самое делать.

— Знаешь, я даже не думала об этом, — отвечает мне задумчивая сестра. — А ведь действительно похоже же. Значит, мы просто у фашистов…

— Которые всех купили за деньги, — киваю я ей. — Значит, теперь понятно, почему они такие. Не добили их, значит, а теперь некому.

— А вот бы пришла помощь… — мечтает Машенька. — Нас бы освободили и покормили бы хоть раз по-людски…

Да, об этом остаётся только мечтать, но хотя бы хлеба меньше не становится, поэтому можно корочку сосать, чтобы меньше хотелось есть. Сейчас я вспоминаю, как Виктория Семёновна везла меня в тот лагерь, тот петушок прямо перед глазами стоит и всеми цветами радуги переливается. Я бы за него сейчас что угодно отдала бы, но никто мне его не предлагает. Есть хочется с каждым днем всё сильнее, но я не трогаю хлеб — он для сестрёнки. А вот ей хуже не становится, как будто я собой, своей жизнью останавливаю болезнь.

Маша сама рассказывает мне о том, что читала или слышала, а когда медсестра снова выдаёт своё «когда вы сдохнете», я не выдерживаю.

— Не терпится, фашистка? — зло спрашиваю я её. — Даже если мы умрём, придут наши, и ты сдохнешь самой страшной смертью!

Она аж отпрыгивает от меня, а потом смотрит расширенными глазами и куда-то убегает. Я понимаю: скоро придут, чтобы нас убивать. Но почему-то никто не приходит, даже время кормления проходит, а никого нет. Тут до меня доходит — нас решили просто голодом заморить. Но у меня есть хлеб.

Дрожащими руками я разламываю хлеб — себе поменьше, сестрёнке побольше — и кормлю её маленькими порциями. Она смотрит на меня полными слёз глазами, но послушно ест. Боже, как она на меня смотрит, а я просто беру маленький кусочек корочки в рот, скармливая ей небольшой ломтик хлеба. У меня остаётся ещё один кусок — это на утро, а если и тогда никого не будет, я их убивать пойду. Ради того, чтобы Машеньку накормить, я точно убью кого угодно. Говорили вроде бы, что кровь пить можно… Или это в сказках было? Только не помню почти ничего, вот в чём беда… Но в любом случае надо дождаться утра.

Я пересаживаюсь в коляску, беру стоящий в палате стул, чтобы заблокировать дверь. Я по телевизору видела, как это можно сделать, поэтому делаю так же, чтобы нас просто не убили во сне. Кто этих фашистов знает, правильно же? Вот, а затем я приношу Маше воды из-под крана в ладони, ведь даже стакана у нас нет. Напоив за несколько раз сестрёнку, я расслабленно укладываюсь рядом с ней. Теперь можно и спать…

Открыв глаза, я сразу же проверяю сестрёнку и положение стула. Дверь по-прежнему заперта, значит, никого тут не было, Машенька от моего движения открывает глаза, в которых тает отголосок боли. Так бы и забрала у неё всю, но сначала покормлю, наверное. Руки мои тоньше стали, но это меня не тревожит. Хлеб на утро у нас есть, а дальше надо оружие себе присмотреть. В этот момент происходит что-то необычное.

Прямо посреди комнаты вдруг возникает женщина в традиционных русских одеждах. Она выглядит непривычно, да и непонятно, как тут оказалась, ведь стул ещё на своём месте. Так вот, выглядит гостья красивой, правда, смотрит не зло, но это она успеет ещё. Тёмные волосы заплетены в причудливую косу, ярко-синие глаза глядят на нас с удивлением, и вообще она не торопится брезгливо плеваться.

— Здравствуйте, — здоровается она. — Меня зовут Кикимора Александровна. Я за тобой, Катя.

Тут я понимаю, кем она может быть. Галлюцинация от голода, не иначе! Сейчас кормить будет и сестрёнку бросить предлагать, потому что галлюцинации же мозгом делаются, ну, когда он умирает, вот, а мозги не всегда солидарны со мной. Но я всё равно не поддамся, пусть даже и пора к тёте Смерти уже.

— Без сестрёнки я никуда не пойду! — твёрдо отвечаю.

— Сестрёнки? — удивляется она. — Но она же созданная, как ты…

— Что это такое? — спрашиваю я её, гладя Машеньку.

— Этот мир — переходный, все, кто тут живут, они не на самом деле, понимаешь? — пытается мне объяснить Кикимора, но я всё равно обнимаю Машеньку.

— Не пойду никуда без сестрёнки! Вдвоём убивайте! — выкрикиваю я.

— Убивать? — удивляется она и делает какой-то жест рукой. — Вот оно что…

Я уже лезу под подушку, чтобы достать хлебушек. Надо Машку покормить, вон как жалобно смотрит, а Кикимора сидит, задумавшись. Она внимательно смотрит на нас, подняв брови при виде маленького кусочка хлеба. Затем, вздохнув, хлопает в ладоши, и перед нами появляется стол, на котором сами собой возникают самовар, сушки, бублики, пряники, печенье в красивых раскрашенных тарелках. Я всхлипываю, потому что очень жестокая у меня галлюцинация получается.

— Садитесь, поешьте, — предлагает она, а я опять всхлипываю. Кикимора заглядывает мне в глаза и вздыхает. — Это настоящее, честное слово.

— Даже если настоящее, — мне уже просто плакать хочется, — нельзя же… Хотя бублики, может, можно, они мягкие…

— Сколько вы не ели? — становится очень серьёзной Кикимора.

— Мы ели, — отвечаю я ей, продолжая гладить Машу, — только мало.

— Ох, что мне скажет Яга… — с нотками обречённости произносит она. — Если действительно хочешь быть вместе, обними и пожелай разделить с ней свой дар.

Я обнимаю Машеньку, явно ничего не понимающую, но не сопротивляющуюся, а Кикимора кладёт руки нам на головы, при этом что-то происходит, только я не соображу никак что. Одно мне ясно — теперь можно будет взять Машу с собой, куда бы меня ни собирались увести.

— Одевайтесь и пошли, — командует Кикимора Александровна, а я криво улыбаюсь.

— Это вся наша одежда, — объясняю ей. — Другой нет, а сможет ли Машенька идти, я не знаю.

— Не сможет — поможем, — вздыхает эта странная женщина, совсем на убийцу не похожая.

Впрочем, если бы все убийцы были бы похожи на убийц, их бы быстро переловили. Поэтому я киваю, пересаживаясь в коляску. При этом больничная одежда задирается, но меня ничто не может смутить, то есть совсем ничто, поэтому я просто тащу к себе Машу, успев украдкой сунуть ей в рот хлеба. Он-то настоящий, а не из галлюцинации.

— Это глюки у нас, — объясняю я сестрёнке. — Из-за голода и потому что умираем, понимаешь? Сейчас у нас будут красивые картинки, а потом сразу тётя Смерть.

— Вы не умрёте, — начинает говорить Кикимора, но потом осекается и вздыхает. — Не верите… Тогда лучше сразу пойдём, а там лекари вас посмотрят, может, и помогут чем.

— Ага, лекари, врите больше, — хихикаю я.

Мне уже совсем ничего не страшно, потому что здесь заканчивается наш путь, и больше не будет ни боли, ни голода, ничего не будет. Я усаживаю Машу себе на руки, а затем кладу отчаянно сопротивляющиеся этому руки на дуги. Рукам больно так, что в глазах темнеет; что это значит, я отлично знаю, но понимаю — нельзя заставлять Смерть ждать.

— Мы готовы, — извещаю я эту Кикимору.

— Я, конечно, нечисть, — вздыхает она, — но не настолько же!

В этот миг мои руки перестают болеть, как будто выключают эту боль. Удивляется и Машка, видно, ей тоже уже не больно, отчего я улыбаюсь — значит, мы умерли. Это тоже хорошо, на самом деле, поэтому, наверное, уже можно не контролировать дыхание, ведь я уже умерла.

— Откройся, путь! — торжественно произносит Кикимора, хлопнув три раза в ладоши.

Перед нами прямо посреди комнаты возникает немедленно открывшаяся дверь, за которой обнаруживается обычная такая дорога, только вот висит она, кажется, в воздухе, а слева, справа, вверху и даже внизу я вижу звёзды, ну прямо как в моём сне! Я знаю, что нам нужно туда, поэтому спокойно еду вперед.

— Вот мы и на Звёздной Дороге, — говорю я сидящей на мне Машеньке. — Теперь её нужно проехать до конца, а там всё сразу станет хорошо.

— Давай я тебе помогу, — вздыхает Кикимора, и я чувствую, что коляска внезапно начинает катиться быстрее. Похоже, ей просто не терпится поскорее с нами закончить.

— Нужно только немного продержаться, и тогда не будет хотеться кушать, и умирать ты больше не будешь, — объясняю я сестрёнке, — потому что мы с тобой уже. Интересно, а что будет там?

— Там будет Школа Ведовства, — отвечает явно удивлённая моей догадливостью Кикимора.

— Вот видишь, — говорю я Машеньке. — Дальше у нас сказка планируется. Правда, классные глюки?

— Правда, — кивает мне сестрёнка. — Устала опять… — жалуется она.

Мы едем дальше, а я думаю о том, что будет, если это не галлюцинации? Ну, тогда станем жить, почему бы и не в сказке. Ну ведь, может быть, это… попаданчество какое-нибудь… Главное, чтобы Машку вылечили, потому что без неё я вообще никак не согласна. Ни в сказке, ни без неё. Меня можно не лечить, потому что она же главная в моей жизни. Так им и скажу, если вдруг окажется всё по правде — пусть Машку лечат, а я за это согласна на совсем что угодно. Вот.