Котенок

Глава одиннадцатая

Почувствовав сытость, но не ощутив вполне ожидаемой реакции желудка, я пытаюсь понять, где мы всё-таки оказались. Несмотря на то, что я сама писала сказки, принять факт того, что мы, возможно, именно в ней и оказались, мне сложно. Вокруг происходит какое-то движение, при этом руки не болят и дышится настолько легко, что я постепенно отпускаю контроль. Машка совсем не бледная, судя по всему, отлично себя чувствует, а большего мне и не надо. Главное, что сестрёнка не умрет.

— Наверное, мы в твоей сказке оказались, — улыбается она мне, потянувшись обниматься.

— Мне трудно поверить, — признаюсь я. — Жду какой-нибудь пакости…

— Расскажи мне, — просит меня Машка. — Просто расскажи, и легче станет.

— Я… — вздохнув, я понимаю, что если не ей, то кому доверять? А домовой… пусть слушает. — Я помню свою предыдущую жизнь.

Вздохнув ещё раз, я начинаю свой рассказ. Начиная от счастливого детства, а переломы… ну что переломы? Я научилась ходить осторожнее, ну а то, что бегать было нельзя, быстро выучила сама. Я рассказываю о том, как впервые мне стало плохо и заболели сначала руки, а потом ноги, как отворачивались близкие, кроме папы. Он единственный мне всегда верил. Рассказываю о «маме»… О том, как она меня била, чтобы я себе не придумывала и не верила в то, что мне больно. Как она кричала на папу за то, что он мне верит и «делает инвалида», а мне было просто больно.

Я рассказываю о том, как она меня бросила и как мне жилось. О бабе Зине, о бесконечном поиске, дорогах, врачах, а Маша уже горько плачет, обнимая меня. Но мне это нужно — рассказать, поэтому я плачу, но рассказываю. О том, как останавливалось сердце, о холодной бездне и как приходилось учить себя контролировать. Дыхание, эмоции, желания. Я говорю о том, что «надо» и «нельзя», плача сама. Мне уже всё равно, что будет, потому что это все слишком долго во мне копилось.

— Мне не дали даже попрощаться с папой, — сквозь слёзы выдавливаю я.

А потом — о хосписе, и как меня там убивали, потому что «мама» заплатила. О Таньке, рассказавшей мне так много о жизни, ставшей моей единственной подругой, потому что отвернулись и забыли все! Совсем все! Я была совсем одна, и если бы не Танька… И о том, как меня убили, рассказываю.

— Полиция приехала, но поздно, — всхлипываю я. — А потом появилась женщина в чёрном плаще, сказав, что она Смерть. Я так надеялась, но…

Но жизнь девочки, которой я стала, была ещё страшнее. Я рассказываю и об этом — как меня нашли в школе, а потом о надзирательницах, что были такими добренькими, но оказались… Я так и называю их — надзирательницами.

— А потом у меня появилась ты… — заканчиваю я.

Машка держит меня в объятиях, прижимая к себе, и рассказывает уже сама. У неё был маленький братик, заболевший раком. Три долгих года вся семья боролась, при этом мама и папа сосредоточились на нём, а Машка была будто лишней. И когда он умер, взрослые люди обвинили в его смерти… её, выкинув в детский дом. Она оказалась им не родной, а «родители» просто сошли с ума. Головой Машка понимала это, а вот сердцем — сердцем нет. Преданная самыми близкими людьми… как и я…

Мы плачем вдвоём, отпуская своё прошлое. Нет, мы не говорим ни о детском доме, ни о хосписе, чего о них говорить-то, но, открыв душу друг перед другом, мы просто плачем. Осознавать, что мы совсем одни, тяжело, просто невозможно, потому что хочется… Хочется, чтобы обняли те, кто никогда не предаст. Только вот ни Маша, ни я уже не верим, что бывают такие, которые не предадут.

Мы медленно успокаиваемся, хотя брать себя в руки не хочется. Просто не хочется, и всё. И тут в палату входит девочка. Я не замечаю её сразу, только когда она подходит к самой кровати. Девочка садится, привлекая моё внимание, и вдруг обнимает нас с Машей. Ей лет, наверное, четырнадцать, но она мне кажется такой взрослой… Хотя и не пугает.

Незнакомка просто обнимает нас с сестрёнкой, и от её объятий становится как-то тепло на душе, отчего слёзы унимаются. Она поначалу не говорит ни слова, только дарит своё тепло. А ещё я чувствую: она не желает зла, наверное, потому что не взрослая. И в её руках я расслабляюсь, как и Машка. Уходит напряжение, унимаются горькие слёзы…

— Меня Таисией зовут, — негромко произносит она. — И я хочу вас в сестрёнки. А вы меня примете?

— В сестрёнки? — удивлённо переспрашивает Маша, точно не понимая, о чём та говорит.

— В сестрёнки, — кивает Таисия. — В самые настоящие! Примете меня?

— А ты драться будешь? — осторожно спрашиваю я, потому что сестрёнки бывают разными.

— Вот вы разве дерётесь? — вопросом на вопрос отвечает она. — Я как вы буду!

Я не могу её понять, ведь мы ей чужие, зачем ей? Может быть, она не знает, что я… не хожу? Надо ей сказать! Сейчас… Вот только ещё чуть-чуть полежу, пока она нас обнимает, и скажу. Прямо сейчас скажу, я смогу!

— Я знаю, что ты не ходишь, — сообщает мне Таисия. — Яга говорит, что тебе душу исцелять надобно, а лекари этого не умеют.

— И ты всё равно хочешь нас в сестрёнки? — теперь уже я поражаюсь, потому что такое в голове укладывается плохо.

— Ну конечно! — улыбается она, как-то очень ласково погладив меня.

— Тогда примем, — хором отвечаем мы с Машкой, а потом переглядываемся и отчего-то хихикаем.

На душе становится легче, ведь, получается, мы уже не одни. Но тут вся весёлость у меня исчезает — ведь у неё есть родители. Во-первых, они могут быть против, а во-вторых, если даже и нет, получится, что мы навязываемся же… Я не хочу ни для кого быть обузой! Не хочу! Не хочу! Я плачу…

— Что с тобой⁈ — прижимает меня к себе сестрёнка. — Что случилось?

— Не хочу быть обузой… — шепчу я сквозь слёзы.

— Совсем плохо, — качает головой Таисия, а затем резко приподнимается и как-то очень отчаянно кричит: — Папа!

В тот же миг в палату буквально залетает кто-то, я даже не успеваю заметить, кто, как оказываюсь в воздухе — на чьих-то руках. Я понимаю, что накручиваю себя сама, но остановить плач просто не могу. Я так устала!

— Что с доченькой? — слышу я густой бас над собой.

— Не верит она никому, папочка, — всхлипывает Таисия. — Думает, что обузой будет…

— Глупый ребёнок, — вздыхает держащий меня на руках. — Как дитя может быть обузой?

От этой фразы у меня будто выключается плач. Я пытаюсь оценить интонации сказавшего это и просто не могу. Я слышу ласку в голосе незнакомого мужчины, бережно держащего меня в руках, и не понимаю, откуда она взялась. Разве так бывает?

Я пытаюсь привыкнуть к мысли, что нас… что мы… Сидя на коленях мужчины, где мы помещаемся вдвоём, я пытаюсь осознать происходящее и не могу, а напротив на корточках сидит женщина, глядящая так ласково, что хочется плакать просто без остановки. Я тянусь к ней и боюсь её, потому что весь мой опыт говорит о том, что женщина обязательно предаст.

Я хочу ей поверить, потому что уже устала, но боюсь, потому что Маша же… Что будет с ней, когда нас опять предадут? От этих мыслей мне становится нехорошо, голова начинает кружиться, а руки дрожать. Я просто чувствую, как они дрожат, потому пытаюсь опять взять себя под контроль, что получается плохо.

— Не примет она меня, Мир, — качает головой мама Таисии. — Предательства ждёт каждую минуту.

Я вглядываюсь в её глаза, видя там лишь нежность и сочувствие… Она мне сочувствует? Но почему? Одной обузой меньше, радоваться же надо! Пусть… пусть… я не знаю! Кажется, я опять плачу, а Машка бросается меня обнимать, и мы падаем на кровать.

— Даже не знаю, что предложить, Фрося, — вздыхает папа Таисии. — Дитя совсем, а обожжена так, что довериться просто боится.

— Она не за себя боится, а за сестру, — поправляет его Таисия. — Себя она не считает, и… и… и… — девушка вдруг начинает плакать, моментально оказавшись в маминых руках.

Я лежу в Машиных объятиях и отчаянно завидую Таисии, которая может верить своим взрослым, отчего плакать хочется только сильнее. Я не знаю, что предложить, потому что мне просто страшно, и всё. Мне хочется стать очень маленькой и одновременно страшно становиться такой.

— Хорошо, — вздыхает её мама. — Что можно сделать?

— Может быть, если она увидит, что ей зла не хотят, ну, постепенно… — девушка всхлипывает, потому что и сама, наверное, не знает.

— То есть в общежитие царское, — вступает её отец. — Но с ногами как быть. Так бы я её носил, а как быть?

— Лекарей позовём, — решает женщина.

Я опять ничего не понимаю, ведь они серьёзно ищут выход и не могут найти, они действительно хотят найти возможность сделать так, чтобы мне было комфортно? Но… Что мешает меня просто не спрашивать? Пригрозить там… Или… Маше…

— А почему вы просто не заберёте, и всё? — интересуюсь я, вытирая лицо о подушку. — Можно же побить пригрозить… Или… Ну…

— Ох, малышка, — гудит бас папы Таисии. — Это неправильно. У нас не принято бить детей, я тебе больше скажу: во всём царстве не принято, с тех пор как царевна… Впрочем, вам расскажут. А просто забрать — это тебе плохо сделать, ты бояться будешь.

— Может быть… попробуем? — очень жалобно спрашивает меня сестрёнка. — Ну, если… тогда пусть, потому что я устала. И ты очень устала, а вдвоём мы не проживём.

Она права — у нас нет хлеба, денег, и без взрослых нам не прожить. Никто не даст никакой работы ка… такой, как я. Значит, нужно будет просить милостыню, что я могу, наверное, если совсем не будет выхода, но это меня уничтожит. Значит, оставим на крайний случай. Если предадут и я выживу, тогда только поползу выживать, как получится. Ведь мы с Машей действительно устали. Хочется довериться, ещё как хочется, но… Хотя я уже столько раз умирала…

— Поклянитесь всем, что вам дорого, — требую я от них. — Что никогда не предадите Машу! Поклянитесь — и можете забирать!

— Ради сестры… — шепчет мама Таисии. — Мир! Она не о себе думает! Не о себе, Мир!

— Я вижу, милая, — отвечает ей тот, кого Миром называют. — Я всё хорошо вижу… Надо отогреть малышек. Я клянусь вам, что никто из нас никогда не предаст вас!

— Мы все клянёмся, — произносит его жена. — Зови лекарей!

А я решаюсь преодолеть страх и медленно ползу к ней, как будто к эшафоту приближаюсь. Мне сложно, потому что это же женщина, но я преодолеваю свой страх. Старательно загоняя его вглубь, надеясь на то, что бить будут не очень часто и не тронут Машку. Я изо всех сил хочу, чтобы не трогали именно Машу, на себя мне наплевать. Но доползти я не успеваю, что-то происходит, и я оказываюсь на руках этой женщины, и плачущая Машка рядом со мной.

— Никогда я вас не брошу, не предам, малышки мои, деточки, — она сама плачет и целует моё лицо, ну и Машкино, кажется, тоже. — Никогда такого не будет!

Она прижимает нас к себе, но поверить мне так сложно, просто почти невозможно, хотя мне очень тепло и хочется, чтобы эти объятия были всегда. И страшно ещё, но ведь пока обнимают, то руки заняты и что-то плохое сделать не смогут. Мне кажется, что я на мгновение засыпаю, приходя в себя оттого, что в рот что-то льётся.

— Ну-ну, не пугаться, не нервничать, лагеря больше нет, палачей больше нет, — слышу я уверенный голос Сергея, ну того, который местный врач.

— Палачей? — удивлённо переспрашивает отец Таисии.

— В одном мире, Мирослав, — объясняет ему лекарь, — были такие звери, которые ставили опыты над детьми, не кормили, били и мучили их. Это называлось «лагерь». По тому, как девочки были раздеты, насколько они худы и сколько в них обнаружилось ядов — они из лагеря. Потому нет волос, потому и доверять они не спешат, понимаешь?

— Сколько зверства в людях… — вздыхает Мирослав. — С этим я понял, но как теперь быть с дочкой? Она же не ходит, и мгновенно это не решается, ведь так?

— Так, Мирослав, — соглашается Сергей. — Ты её пока на руки возьми, а я свяжусь с Ягой, может, чего и придумаем.

Переспросив его о том, в чём проблема, я ошарашенно замираю, забыв, как надо дышать. Если он не врёт, то в том месте, где мы появились, нет… ну, таких, как я, совсем нет. Потому что колдолекарская наука всё умеет лечить, а генетических болезней тут нет. Вот совсем, совершенно нет генетических болезней, поэтому я уникум, получается. Даже ноги и руки отращивают… Значит, буду мартышкой в зоопарке? Но почему меня тогда не вылечили?

— Вылечили, Катя, — вздыхает Сергей. — Просто у тебя все проблемы в голове. Пока ты не поверишь, что можешь ходить…

— Нет! Это неправда! — кричу я. — Неправда! Я хочу ходить! Хочу! Вы это нарочно сделали, чтобы мучить! Вы все одинаковые!

У меня истерика, и я понимаю это, но ничего сделать не могу. Я плачу, кричу, Маша пытается меня успокоить, но всё тщетно. Они нарочно! Нарочно меня не вылечили! Чтобы было над кем издеваться! Чтобы смеяться! Чтобы унижать! Они все одинаковые!