Котенок

Глава седьмая

Я пока выбрасываю из головы выясненное мной. Понятие «всё куплено» мне знакомо, после того как «мама» меня убила руками медсестры в хосписе. Мне всё ясно: попробую что-то вякнуть — и исчезну, а Машка останется одна. Так что пусть, тем более что девочки мне всё очень хорошо объяснили. Вот я и принимаюсь улыбаться всем, стараясь не думать о смерти, да и не страшит она меня. Это точно не будет «до срока», потому что не от меня зависит, а от убийц.

Так проходят две недели, в конце которых мне снимают гипс. Руке ещё больно, да и не двигается она, но Маша помогает мне разрабатывать пальцы, массирует их, отчего рука восстанавливается даже быстрее, чем я ожидаю. Улыбчивая Машка не даёт расстраиваться, а сердце себя никак не проявляет. То есть боли нет, хотя уже несколько раз должна была быть.

Я замечаю, что сестрёнка начала как-то быстро утомляться, почти как я. Поначалу я думаю, что это из-за того, что она хочет меня поддержать, но потом замечаю бледность, всё чаще укладывая её рядом. Скоро нас увезут отсюда, потому что наш отдых заканчивается. Это жалко, конечно, но мы с этим всё равно ничего сделать не можем, поэтому нечего и думать.

Вот и приходит срок отправляться обратно. Мне даже интересно, как именно будут нас везти — поездом, получается? Но спрашивать я не спешу, чтобы не портить себе сюрприз. В конце концов, какая разница? У меня сестрёнка есть, а ещё Варя, Таня, Вика и куча девчонок и мальчиков. Мы держимся вместе, несмотря на разницу в возрасте, правда, я понимаю почему. Ведь каждый день для кого-то может быть последним. Но я благодарна этим экспериментаторам за то, что у нас есть эти дни, позволяющие мне почувствовать тепло и не заставляющие думать, как выжить.

— Автобус подан, — сообщает нам Марьиванна, появившись в столовой, где мы доедаем завтрак. — Туалет в автобусе есть, — дополняет она. — Маша, о Кате позаботься!

— Хорошо, Марьиванна! — кивает ей сестрёнка.

Я знаю, что значит «позаботься», — надо влезать в подгузник; туалет, конечно, есть, но не для меня. Еще неизвестно, как я в автобус попаду. Впрочем, как-то попаду, наверное, чего об этом думать-то? Надо вот по-быстрому доесть кашу и унестись переодеваться. А потом уже в автобус… Значит, нужно будет сидеть, зато хотя бы обниматься нам никто не запретит. Вот и хорошо.

Я уже сама управляюсь с коляской, поэтому Маша не устаёт ещё сильнее, что позволяет нам быстро достичь спальни. Не то чтобы я смущалась переодеваться перед всеми, но подгузники в спальне же остались, поэтому всё равно туда надо. Также я замечаю, что Вика ещё бледнее стала, как привидение прямо. Наверное, это что-то значит…

— Давай на прощанье берёзку обнимем, — неожиданно даже для себя предлагаю я Машке.

— Ладно, — улыбается она. — Что с тобой делать, пошли.

Натянув что положено куда положено, мы выезжаем в суету сборов. При этом Машка предупреждает Марьиванну о том, что мы с лесом попрощаться едем, на что та просто кивает. Увидев в её глазах равнодушие, я чувствую: она просто притворяется, ни разу она не добрая и отлично знает судьбу каждой из нас. Что же, я и не ожидала чудес. Хорошо, что я не ошиблась.

Мы подходим к ближайшей берёзке, и я отлично понимаю, что этот лес, речку неподалеку, да и сам лагерь мы видим в последний раз, но мне не грустно. Можно сказать, я давно готова отправиться к той самой тётеньке в чёрном плаще, только вот с Машей расставаться совсем не хочется. На этот раз сестрёнка соглашается обнять дерево и меня одновременно. Наши руки соприкасаются, я смотрю в Машины глаза и изо всех сил желаю, чтобы мы не расставались никогда. И тут я чувствую: что-то происходит. Как будто сама природа соглашается с моим желанием.

Посидев так некоторое время, сестрёнка расцепляет объятия, прогоняя тоску, появившуюся в её глазах, и улыбается мне. Пора, я понимаю. Мы медленно идём туда, где ждёт большой красивый автобус, который увезёт нас отсюда навсегда. Я слышу хруст за спиной и оборачиваюсь на мгновение, чтобы увидеть, как падает только что бывшее цветущим иссохшее дерево. Кажется, берёзка отдала все силы нам, может быть, подарив ещё немного шансов на жизнь.

В автобус меня заносит водитель, усаживая вперёд, рядом сразу же оказывается Машка, а с другой стороны прохода я вижу Марьиванну и Викторию Семёновну. При этом они о чём-то тихо разговаривают промеж собой, при этом выглядят усталыми. Интересно, каково быть надзирателями, зная, что каждый из этих детей умрёт, возможно, даже в муках? Я вспоминаю прочитанное когда-то давно и понимаю: взрослые ничуть не добрые, они просто надзирают за нами всеми. Понимать это… обидно. Смогу ли я после такого поверить хоть кому-нибудь? Хотя даже если нет, мы всё равно скоро умрём, поэтому нечего и расстраиваться.

— Может быть, отдохнёшь? — спрашиваю я Машку, когда автобус трогается с места.

— Потом поспим, — улыбается она, что-то нажимая на моём кресле, отчего спинка откидывается, позволяя мне устроиться полулёжа.

Прямо перед носом появляется экран, на котором включаются мультфильмы. «Ну, погоди!», «Том и Джерри» и другие. Вперемешку — советские, наши и американские. Мы полулежим с сестрёнкой в обнимку, судя по тишине в салоне, другие занимаются тем же. У каждого есть бутылочка с водой, а у меня ещё и хлеб припрятан, чтобы покормиться в пути, потому что в то, что кормить будут, я не верю.

Автобус едет через какие-то города, в которых можно увидеть взрослых и детей, совсем не думающих о том, что завтра может и не настать, поэтому завидовать бессмысленно — у меня такого просто не может быть. Ведь из-за меня умер папа в той, далёкой уже жизни. Если бы я не болела, он бы жил. И баба Зина жила бы спокойно, а не была парализованной и совсем одной. Так что меня правильно наказали, жалко только Машку, потому что она, по-моему, святая.

Несколько раз приходится останавливаться — девчонок и мальчишек укачивает, а меня нет, хотя должно бы, но пока не укачивает, и хорошо. Я привычная к поездкам, поэтому точно знаю, что нужно делать, чтобы не укачало. Затем нам раздают пакеты с едой. Холодной, что не очень полезно, но выбора нет, поэтому я просто надеюсь, что организм не отомстит. Есть у меня такая надежда.

Я задрёмываю, чувствуя тёплую руку Машки. После той берёзки я просто знаю, что мы будем вместе до самого последнего часа. Вместе и уйдем по той Звёздной Дороге прямо к тётеньке в чёрном плаще. И от этого знания мне очень тепло на душе. Наверное, взрослые бы ужаснулись, но я просто давно готова…

Приезжаем мы поздним вечером, поэтому я особо ничего не соображаю. Машенька видит это, улыбается устало, но помогает мне заехать в комнату, которая теперь наша. У меня едва хватает сил почистить зубы, да и сестрёнка выглядит очень утомлённо. Ещё мне кажется, что она сплёвывает что-то тёмное, но спросить я не успеваю, потому что глаза просто закрываются. А вот во сне мы идём с Машкой по той самой дороге, и я чувствую: это случится уже скоро, ещё, наверное, до школы.

Утром я чувствую, что мне тяжелее становится дышать, но контролирую своё дыхание, снова заставляя себя дышать правильно. Паника не подступает, значит, всё хорошо. Маша улыбается мне, и некоторое время мы просто обнимаемся, перекатившись на одну кровать. Тут я вспоминаю, что забыла о подгузниках вчера, поэтому они хорошенько наполнились, и я укатываюсь в туалет, который неожиданно обнаруживается в комнате… ну, дверь в него ведёт, как в гостинице. Это меня удивляет, конечно, но уже не слишком.

— Пошли на завтрак, — предлагает мне после умывания сестрёнка.

— Пошли. Ты как? — спрашиваю я её, на что она просто гладит меня по голове.

Этот её жест очень приятен, и я, кажется, забываю о своём вопросе. Маша показывает мне дорогу. Тут есть лифт, оказывается, он вызывается кнопкой и приходит очень быстро. Я заезжаю внутрь, осматриваюсь — очень современная большая кабина больничного типа, то есть лифт грузовой. Ну, понятно, почему… Нельзя об этом думать, просто нельзя и всё.

Столовая больше на больничную похожа, кстати: отдельные столики на двоих-троих, окошко раздачи, весёлые картинки по стенам. Очень похоже на дизайн больниц, я-то их достаточно навидалась. Если бы даже не знала, что здесь творится, наверняка бы задумалась от таких картинок. Завтрак у нас привычный: манная каша — мне без масла, потому что жирное нельзя, — чай и хлеб. Нормальный завтрак, можно есть спокойно. Опыты, наверное, ставят так, чтобы мы о них не знали.

Я замечаю, что у каждого здесь своя, подписанная порция. Значит, в еду могут добавлять что-то. А потом будут вскрывать трупы, чтобы узнать, как именно умерли. Где-то я об этом читала, кто-то таким уже занимался, только я не помню кто. Впрочем, выбора всё равно нет: если не есть то, что дают, они придумают что-то другое, более болезненное, потому что это взрослые. А все взрослые, что меня окружают, людьми быть просто не могут. Как демоны из сказки, потому что сироты не нужны совсем никому, и я это, конечно, очень хорошо знаю.

— Вики нет, — замечаю отсутствие девочки, что выглядела вчера совсем плохо.

— Ты привыкнешь, — только и вздыхает сестрёнка.

А я чувствую ледяное дыхание смерти. Конечно же, я всё понимаю: нашу подругу, наверное, уже увезли препарировать, чтобы узнать, как лучше травить оставшихся. Ну… Все там будем, хотя жалко её до слёз, но плакать нельзя, вон и Маша покачивает головой, намекая. Какие же взрослые страшные звери, наверное, и я бы такой могла стать, но просто заболела. Я понимаю, что взрослыми становятся только те, кто готов стать бездушным зверем, а все остальные умирают. Но как же папа? Он ведь был очень добрым, но тогда, выходит, его убили, чтобы я не выросла… Или чтобы он не был таким добрым. Получается, я не виновата в его смерти? Или виновата?

— Не думай, — просит меня Машенька, и я киваю ей, старательно прогоняя думающиеся мысли. — После завтрака погуляем.

Комнаты, залы, внутренние помещения прослушиваются. Это, кстати, Вика рассказала, она как-то узнала, видимо, поэтому и умерла. Но теперь мы хотя бы знаем, почему надо веселиться внутри и что можно чуть-чуть поплакать в парке. Почти все девчонки после завтрака уходят туда. А наши мальчики остаются, чтобы «играть», ну и предупредить нас, если что.

Я качусь в своей коляске со спокойным выражением лица, вспоминая Вику. Я и не знала её почти… Маленькая, погасшая девочка одного со мной возраста, она была живой, даже улыбалась иногда. Серые её волосы были седыми, это я понимаю только сейчас, а цвет глаз никак не могу вспомнить. И вот теперь её нет. Взрослые звери взяли и убили девочку, непонятно за что. У них, наверное, тысяча причин поступать именно так, но я их никогда не приму.

— Вот тут остановимся, — командует Варя. — Отсюда мы и мальчишек услышим, и нас никто не увидит.

— Хорошая мысль, — говорит кто-то, и в тот же миг все девочки начинают плакать.

Как по команде, миг — и плачут все. Я держусь, потому что мне нельзя, но обнимаю сестрёнку, которой нужно хоть немножко себя отпустить. Мы понимаем — все там будем, и скоро, но просто больно за Вику, с которой нам не дали даже попрощаться. Звери нас окружают, просто звери. Будь они прокляты — все те, кто ставит опыты на детях. Все те, из-за кого поседела десятилетняя девочка. Будь. Они. Прокляты.

Потом девочки приводят себя в порядок с помощью платков и мокрых салфеток, чтобы никто не догадался, что плакали. Взрослым в детдоме почему-то очень не нравится видеть плачущих. И это мне тоже что-то напоминает, только я всё равно не вспомню, что именно. Жалко, что у меня память такая короткая, может быть, в ней нашлась бы информация, как нам выжить?

Маша предлагает полежать, она устала, да и выглядит бледной. Я же ловлю взгляд Виктории Семёновны, брошенный на сестрёнку. Какой-то удовлетворённый взгляд, не злой, но… мне от него становится страшно просто. Даже не могу и описать его, поэтому закрываю Машу собой от этой «бабушки», оказавшейся совсем не доброй. Интересно, а в петушках у неё тоже какие-то неожиданности? Может, поэтому я так быстро тогда успокоилась в поезде?

Мы укладываемся на одну кровать, и тут я чувствую усталость. Она берётся будто ниоткуда, но придавливает меня к кровати, поэтому я обнимаю сестрёнку и, кажется, засыпаю. Просто засыпаю, почти без снов, потому что дорога среди звёзд мне уже привычна. Даже, кажется, дверь, окованная железом, на другом конце пути становится ближе. Наверное, это дверь в лучшую жизнь, где у нас будут родители, где нас станут любить, где существует и «завтра» у каждой из нас. Ведь может же случиться такое чудо? А возможно, мы даже в сказку попадём с Бабой Ягой, Кощеем, Емелей на печи, или… Или нас позовут в волшебную школу?