Котенок

Глава двенадцатая

Мне стыдно. Мне просто очень стыдно за мою истерику, но уже ничего не поделаешь. По крайней мере мне так кажется. Меня усыпили, чтобы я себе плохо не делала, а просыпаюсь я уже на новом месте. Небольшая комната, в которой стоит двуспальная кровать, шкаф, стол, три стула… И всё. Окно ещё есть и дверь, наверное, в туалет. Мне так стыдно, что просто слов нет. Рядом сопит Машка, которую я так подвела.

Я не знаю, где мы находимся, наверное, в детском доме местном, потому что… Нас готовы были взять, а я устроила истерику. Гадина я… Лишила сестрёнку тепла… Может быть, они хорошие были! Ну раз они так поклялись, ну вдруг! Почему я не наступила себе на горло ради сестрёнки? Почему устроила истерику? Я не знаю, но от осознания того, что натворила, я опять плачу.

— Ну что опять случилось? — спрашивает меня моментально проснувшаяся сестрёнка. Опять я плохая, не дала Машке поспать…

— Я плохая девочка, — отвечаю я ей. — Тебя семьи лишила, истерику закатила, и… и вообще.

— Ты хорошая, — обнимает меня сестрёнка. — Просто ты не можешь так просто довериться, а я… У меня самая лучшая на свете сестра. Ведь для тебя хоспис — самый большой кошмар, а ты добровольно со мной поехала, не отдала, боль забирала, и… и… и… — мы плачем вместе.

— Ты знаешь, что я забирала? — удивляюсь я спустя некоторое время.

И тут Машка начинает мне рассказывать, как ей было больно, но она чувствовала, что я забираю, хоть и видела, что и мне после этого было очень больно. Поэтому она потерпит без мамы и папы, главное, чтобы я была. Кажется, я постоянно плачу сейчас, просто без остановки, как Несмеяна из сказок.

— Я плакса, — констатирую факт. — И что теперь?

— Ты не плакса, — вздыхает сестрёнка. — Теперь мы поживем тут вдвоем, пока моя любимая сестрёнка не успокоится чуть-чуть.

— А «тут» — это детдом? — тихо спрашиваю я её.

— Нет, что ты, — улыбается она. — У них нет детдомов, всех по домам разбирают. Тут общежитие для тех, кого ещё не забрали, но сейчас никого нет, только мы.

Меня эта новость и радует, и совсем нет. Потому что, получается, мы опять совсем одни, и всё это из-за меня. Мне-то что… Мне просто холодно внутри, а вот Машу жалко же. Она ничего не видела в жизни хорошего, а у меня хотя бы папа был. Но я свинюшка, взяла и всё перечеркнула, хотя нас готовы были взять. Даже если бы побили… В первый раз, что ли?

В дверь стучат, а я от этого звука сжимаюсь изо всех сил. Наверное, это надзирательница пришла или надзиратель, чтобы мучить. Дверь в ответ на Машино приглашение приоткрывается, а я заползаю на неё, чтобы меня мучили, чтобы защитить. Мне очень нужно защитить мою онемевшую от того, что я делаю, сестрёнку.

— Ого… — слышу я голос Таисии. — Это ты чего?

— Защищает… — тихо отвечает ей Машка, осторожно перекатывая меня на спину. — Заходи, садись.

— Ты для неё центр мира, — говорит Таисия, появляясь перед нами.

Она выглядит озабоченной и встревоженной, а ещё за ней я вижу что-то, на лодочку похожее. Это что-то парит над поверхностью пола, но невысоко. Интересно, что это такое? Девушка берёт стул, присаживаясь, и смотрит на нас, но словно бы только на меня. Мне кажется, я понимаю, что она хочет сделать, поэтому пытаюсь перевернуться, но мне всё сразу понявшая сестрёнка не даёт.

— Она меня спасла, — отвечает Машка, борясь со мной. — Если бы не Катя, не было бы меня на свете. Она даже на самый страшный свой кошмар согласилась ради меня… Да лежи ты спокойно! — выкрикивает она наконец. — Никто лупить не будет!

— Ну, может, налупят и простят… — шепчу я, готовая ради сестрёнки на что угодно. Даже и на взрослых, только бы она улыбалась.

— Она что… Она… Катя! На тебя никто не сердится, малышка! — восклицает Таисия. — Ну хочешь, я маму позову? Папа пока на работе, но, наверное, и его можно… Ну хочешь?

Я осторожно киваю, сразу же зажмурившись. Меня обнимают Машкины руки, а мне просто жутко страшно, я вся, кажется, дрожу. Перед глазами встаёт «мама» из прошлой жизни с проводом в руках. Я пытаюсь взять себя под контроль, что почему-то выходит не сразу. Почему мне так страшно, ну почему? Я не понимаю этого, но тут вдруг чувствую руки Таисии. Она ложится с другого бока и обнимает меня вместе с Машкой.

— Яга говорит, — негромко произносит она, — что ты научишься ходить, когда любовь придёт. А до той поры очень особенная девочка в лодочке полетает.

— А почему в лодочке? — удивляюсь я, прекращая лить слёзы.

— Для ступы навык нужен, — объясняет мне Таисия. — А у нас же никто не знает, как твоя коляска должна выглядеть, понимаешь? — я киваю, потому что действительно, если нет ка… инвалидов, то откуда им знать-то.

— Но лодочку это не объясняет, — я вижу Машкину улыбку.

— Данила из волшебного дерева сделал для нашей Катеньки, — ласково произносит Таисия, — потому что она у нас одна такая, очень всеми любимая.

От её ласки опять хочется плакать, но в то, что я всеми любимая, поверить просто сложно. Я же знаю людей! Знаю! Я для них буду мартышкой в зоопарке, но, может быть, хотя бы дома этого не будет? Так хочется, чтобы обнимали, гладили и не предавали. За то, чтобы не предавали, я согласна и на битьё. Хоть каждый день! Но меня, а не Машку!

— А можно как-то сделать… — я поворачиваюсь к Таисии, — ну… чтобы Машу не наказывали, а только меня?

— Нельзя, — качает она головой, почему-то сдерживая улыбку, — у неё губы подрагивают. — Я старшая, поэтому за вас обеих наказывать будут меня. Мне это твёрдо обещали.

Я от этих слов просто замираю, потому что такого себе просто не представляю. Новая сестрёнка хочет, чтобы её… вместо нас? Но так же неправильно, она же плакать будет! Лучше, чтобы меня, потому что мне не страшно, а я и так плакса же. Я уже хочу это ей высказать, но Таисия не даёт мне ничего сказать, а просто прижимает к себе. Она меня гладит, и я теряю все слова от этих давно забытых ощущений.

Я понимаю — новая сестрёнка решила нас с Машкой защитить, чтобы я не боялась. Чтобы не была постоянно готова, и для этого Таисия мне рассказывает о наказаниях. Потому что я же не верю взрослым, а ещё ужасная плакса. Наверное, она просто стала такой, как Машка для меня в свое время, поэтому можно просто расслабиться. Я ведь знаю — случись что, и я её спасу. Я это очень хорошо осознаю, поэтому просто прижимаюсь.

Лодочка оказывается очень удобной и послушной. Управлять ею надо с помощью оберега. Это такой камень, он как джойстик — вперед-назад-влево-вправо. Для меня — ничего необычного, привычное управление. И, ощутив эту привычность, неожиданно успокаиваюсь: я больше не беспомощная. Теперь я могу хоть в туалет сама. Ну а раз я не беспомощная, то и нечего нервничать, тем более что попытка перевернуть лодочку у меня заканчивается ничем. Таисия с улыбкой наблюдает, а затем встаёт.

— Давай, Маша, одевайся, оденем и нашу Катеньку, — мягко произносит новая сестрёнка. — И пойдём гулять.

— Как ты думаешь… — я говорю тихо, потому что за истерику стыдно до сих пор, — твои родители ещё согласны… Или я всё испортила?

— Ничего ты не испортила, — вздыхает Таисия, ещё раз погладив меня. — Родители не отказываются от своих детей только потому, что у них истерика.

— Как… от своих?.. — ошарашенно спрашиваю я, выезжая в коридор.

— Вот так, доченька, — раздаётся женский голос сзади, а затем я вижу маму Таисии, присевшую рядом с лодочкой. — Ты наша дочь. И Машенька тоже. И ничто это не изменит, тебя больше никто не предаст, и вы, маленькие мои, больше не будете одни.

Она обнимает меня одной рукой, потому что в другой у неё Машка. Моя сестрёнка так доверчиво прижимается к этой очень необыкновенной женщине, что я просто не могу себя контролировать. Да, мой контроль, не раз спасавший мне жизнь, просто рассыпается в её тепле. И мне вдруг становится всё равно — предадут нас или нет, потому что насчёт Машки они обещали, а мне самой очень хочется этого тепла. Даже если потом будет тьма предательства, потому что смерти нет, я это уже знаю. А ради сестрёнки я согласна на всё.

— Честно-честно? — я знаю, что вопрос звучит совсем по-детски, но мне очень важен её ответ.

— Честно-честно, малышка, — очень ласково говорит она мне. — Пойдёмте домой, дети.

— Хорошо… — шепчу я в ответ. Немного поборовшись с собой, тем не менее продолжаю, потому что мне очень хочется её так назвать. — Мама…

— Маленькая моя, — прижимает она меня к себе и вдруг берёт на руки. — Твоя лодочка за нами полетит, а Катенька на маме поедет, да?

Я только всхлипываю в ответ, потому что слов у меня нет. Столько тепла за раз я получала разве что от бабы Зины, да от Машки, а больше… Папочка меня очень любил, но он был постоянно занят, а тут меня буквально завернули в душевное тепло, и сопротивляться у меня больше нет сил. Будь что будет.

— Как хорошо, что ты отпустила себя, — сразу же замечает Машка, она меня очень хорошо чувствует. — Я им верю.

— Я очень-очень постараюсь, — тихо отвечаю ей.

— Ничего, дети, — ласково говорит… мама. — Мы со всем справимся и всё сможем. Сейчас вот поедим дома, младшие отдохнут, а там и на рынок поедем…

— А зачем? — спрашиваю я, не понимая, зачем нас-то брать.

— Одёжки Катеньке и Машеньке купить, — с теми же интонациями отвечает она. — А то у вас даже бельишка нет. Один сарафан и всё, а так неправильно.

Я даже не знаю, что возразить, а она… ну, мама, получается… Так вот, она рассказывает, что тут у нас всегда лето, но всё равно нужно будет и шубку купить, потому что на каникулах мы и в «зимний сектор» поедем, чтобы мы могли в снегу поиграть, и это так странно. Я слушаю её, ощущая себя так, как будто в сказку попала.

— Скажи, мама… А где мы оказались? — тихо интересуюсь я.

— Вам что же? Ничего не рассказали? — удивляется она. — Ну да ничего, сейчас домой придем, и я всё обскажу, как есть. Потерпишь?

— Мы в Тридевятом, — улыбается Машка. — Помнишь, ты рассказывала?

Это что получается, мы в мою сказку попали? Но если это моя сказка, то ничего плохого в ней случиться не может… Я же её специально такой писала, чтобы она была доброй. Но если вдруг я оказалась там, то есть тут, тогда точно не предадут и можно довериться. Я глубоко задумываюсь, совсем не замечая, куда меня несут. В себя я прихожу только будучи усаженной за стол.

— Сначала покушаем, а потом сразу разговоры, — улыбается мне обнаружившаяся напротив… мама.

Я сижу промеж двух сестрёнкок — Маши и Таисии, они меня обнимают, как-то очень загадочно улыбаясь. Какие-то у них улыбки одинаковые, это неспроста, наверное. Хотя я уже устала подозревать гадости, поэтому робко отвечаю своей улыбкой. Ой! Меня сейчас на много маленьких котят разорвут! Сёстры принимаются меня обнимать, и я сразу же забываю бояться.

За объятиями я не сразу замечаю, что передо мной уже миска с чем-то жидким стоит, а чуть поодаль и хлеб обнаруживается. С трудом сдерживаюсь, чтобы не спрятать хлеб в карман, хоть мне это и трудно, потому что я уже привыкла — Машу же нужно будет потом подкормить. Мама видит мою дёрнувшуюся руку, берёт отложенный в сторону довольно большой ломоть и подаёт его мне.

— Бери, доченька, — вздыхает она. — Положи в кармашек, я же вижу, тебе трудно.

— Мама, а почему? — удивляется Таисия, пока я пытаюсь прийти в себя. Такой заботы я точно не ожидала.

— Младшие наши голодали, — объясняет ей мама. Она точно мама, после хлеба я в этом уже уверена, потому что только настоящая мама способна это понять. — Голодом морили их злые люди. Вот Катенька и привыкла прятать хлеб, чтобы сестрёнку свою подкормить…

Маша всхлипывает, снова обнимая меня, а Таисия смотрит… Она так смотрит, как на святую, наверное, отчего я сильно смущаюсь, опуская голову.

— Ну это же нормально… — тихо говорю я. — Маше было плохо, а ей надо было, чтобы прожить ещё…

— Вот такие у тебя сёстры, доченька, — грустно улыбается наша мама. — Берите хлебушек, кушайте, дети, кушайте…

Я беру ложку с опаской, потому что ещё боюсь боли, но рука не отзывается острой пронизывающей болью, оттого я начинаю улыбаться. Ноги свои я то чувствую, а то нет, но мне это неважно, потому что у меня теперь, оказывается, мама есть. И сестра старшая тоже. А ещё нас, кажется, не предадут. В это верится с трудом, потому что взрослые же, но я уже готова верить. Устала я не верить и всего бояться, вот и готова поверить в последний раз. В самый-самый последний, и если… То тогда пусть лучше меня не будет. Потому что жить в таком мире, уже улыбнувшемся мне сказкой, после такого предательства я просто не смогу. Поэтому пусть в последний раз у них всех будет шанс. И у меня тоже… Неужели я не заслужила хоть капельку счастья?