Любимая таю императора

Письмо

Письмо

Вечер приходит с запахом варёного риса и мисо-супа. Мы едим втроём — я, госпожа Мори и Рэн.

О-Цуру прислуживает, бесшумно подливает чай, меняет пустые тарелки на полные. Обычный ритуал, повторяющийся каждый вечер.

Госпожа Мори ест медленно, как всегда. Каждый кусочек рыбы откусывает по чуть-чуть, пережёвывает тридцать два раза — я знаю, я считала.

Рис берёт палочками аккуратно, по нескольку зёрен. Пьёт ароматный суп крошечными глотками, промокает губы платком после каждого. Манеры идеальные, выученные до полного растворения в них.

Рэн ест быстро. Словно это работа, с которой надо скорее управиться, чтобы перейти к следующей. Три движения палочками — рис в рот. Четыре глотка — суп кончился. Рыбу съедает целиком, включая кости — хрустит тихо.

Через десять минут его тарелка пуста, он откладывает палочки и сидит неподвижно, ждёт, когда мы закончим. Вежливость требует не вставать из-за стола, пока старшие едят.

Я ем не спеша. Не так медленно, как госпожа Мори, но и не так быстро, как Рэн. Середина. Всегда середина — не слишком аристократично, не слишком по-простонародному.

Рис мягкий, клейкий. Рыба — морской окунь, жареный с имбирём. Слуги Огуро готовят хорошо. В борделе рыба была всегда несвежая, пахла тиной и гнилью. Здесь пахнет морем и солнцем.

Но я не чувствую вкуса. В голове всё ещё тот мужчина из "Красного фонаря". Самурайская выправка, смуглая кожа, шрам через бровь. Как он смотрел на меня. Как упал в поклоне, попросил прощения. За что? Зачем Огуро устроил эту встречу? Что он хотел проверить? Или доказать?

Вопросы крутятся. Раз, два, три, четыре — считаю зёрна риса, которые беру палочками. Пять, шесть, семь — считаю глотки супа. Восемь, девять, десять — считаю вдохи между укусами. Считать помогает не думать. Или делать вид, что не думаешь.

За окном звонкий, пронзительный детский голос:

— Слышали новость?! Ронин совершил сеппуку у ворот храма Хонган-дзи! Читайте подробности! Вечерние новости Токио!

Мальчишка, продающий газеты. Их несколько, детские голоса все одинаковые — высокие, ещё не сломавшиеся. Бегают утром и вечером, выкрикивают заголовки, продают листы бумаги с тушью, которая ещё не высохла. Обычно я не обращаю внимания. Но сегодня Рэн вскидывает голову. Откладывает палочки. Встаёт.

— Прошу прощения, — говорит формально и исчезает за сёдзи.

Через минуту возвращается с газетой в руках. Разворачивает. Садится. Госпожа Мори смотрит на него вопросительно.

— Зачитайте, пожалуйста, Рэн-сан, — просит она, и в голосе странная нотка любопытства.

Рэн разглаживает газету.

Читает ровным голосом, без выражения:

— “Сегодня в четвёртом часу пополудни у западных ворот храма Хонган-дзи обнаружено тело мужчины. Опознан как Мураками Сёдзо, сорока восьми лет, бывший слуга опального клана. По заключению врача — ритуальное самоубийство сеппуку. Мотивы не установлены. Тело передано городским властям для захоронения.”

Сеппуку. Я знаю, что это такое. В борделе одна из старших девушек рассказывала — её отец был самураем низкого ранга. Сеппуку — это когда вспарываешь себе живот коротким клинком, слева направо. Ритуальная смерть. Способ сохранить честь, когда жить уже невозможно. Способ искупить позор — свой или чужой. Больно невыносимо — поэтому рядом обычно стоит помощник, кайсякунин, который отсекает голову после первого разреза. Но если сеппуку совершается в одиночестве, у храма… значит, без помощника. Значит, умирал долго.

Мураками Сёдзо. Сорок восемь лет. Бывший слуга опального клана.

Поднимаю взгляд — и замечаю, что госпожа Мори улыбается. Тонко, едва заметно. Морщинки собираются у глаз. Улыбка человека, получившего хорошую весть.

— Госпожа Мори, — говорю осторожно. — Почему вас так обрадовала смерть несчастного ронина?

Она смотрит на меня долгим взглядом. Улыбка не исчезает:

— Просто так, — отвечает мягко. — Хороший вечер, хорошие новости. Просто так.

Берёт палочки. Продолжает есть. Больше не говорит ни слова.

Доедаем молча. Я считаю: семь кусочков рыбы осталось на общем блюде, три сливы умэбоси в моём блюдце, один вопрос в голове — разрастается, не даёт покоя.

После ужина расходимся. Госпожа Мори удаляется в свои покои. О-Цуру убирает посуду, звенит фарфором. Рэн остаётся, сидит у окна, смотрит в сад, где последний свет дня догорает на кленовых листьях.

— О-Цуру, — говорю. — Можешь идти. Спасибо за ужин.

Она вскидывает голову удивлённо. Но не спорит. Откладывает поднос, кланяется, выходит.

Поворачиваюсь к Рэну:

— Что это был за ронин? Мураками Сёдзо. И почему госпожа Мори так рада его смерти?

Он молчит несколько секунд. Смотрит в окно. Потом говорит — голос ровный, как всегда:

— Этот ронин служил клану Хара. Был одним из их верных людей. Давние враги Огуро.

— Что за враги?

— Я был слишком мал, чтобы помнить подробности. Но знаю, что император казнил их. Всех. Весь клан Хара. Всю большую семью — господ, слуг, жён, детей. Никого не оставили.

Казнь целого клана. Я слышала о таком. Когда семья обвиняется в измене, в заговоре против императора — уничтожают всех. До девятого колена иногда. Чтобы не осталось никого, кто мог бы отомстить.

— Но этот Мураками Сёдзо выжил, — говорю медленно, складывая картину. — Сбежал. Стал ронином.

— Да.

— И теперь убил себя. Почему?

Рэн пожимает плечами — редкий жест для него, почти по-мальчишески беспомощный.

— Опозорил своих мёртвых господ, наверное. Сбежал, когда должен был умереть вместе с ними. Прожил лишние годы. Стыд стал невыносим.

— Или он сделал что-то ужасное, — говорю тихо.

Рэн молчит.

— Можно мне идти? — спрашивает.

Киваю. Он уходит, закрывает за собой сёдзи.

Я остаюсь одна. Сажусь у окна. За ним темнота, светлячки мигают в саду, будто звёзды упали на землю и забыли, как вернуться обратно… Считаю вспышки. Раз, два, три, четыре...

Мураками Сёдзо.

Мужчина в "Красном фонаре".

Они связаны? Или совпадение?

Огуро заставил меня встретиться с тем мужчиной. И вечером враг совершает самоубийство.

Госпожа Мори радуется смерти. Что происходит? Какую игру ведёт Огуро? И какую роль играю я?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Контракты подписаны. Моя цель выполнена. Министр Сато доволен, Огуро получил свои контракты, а я — гребень и перстень, как награду за хорошо сыгранную роль. Теперь нужно возвращаться в Киото. Домой. Хотя что такое дом для того, кто украл чужую жизнь?

Ещё не собираемся. Госпожа Мори ждёт письма от Огуро с точной датой. Но в чайном домике уже чувствуется призрак уныния, как утренний туман тонкого, но проникающего во все углы.

Слуги работают медленнее, без прежнего рвения. Зачем стараться, если совсем скоро здесь никого не будет? Пыль оседает на лаковых столиках и остаётся до вечера. Цветы в токономе меняют раз в три дня, а не каждое утро. В саду опавшие лепестки лежат на дорожках, никто не подметает.

Нет смысла так заботиться о том, что скоро опустеет.

Я не выезжаю по приглашениям. Отказала чайному дому "Цветущая слива" — там хотели меня на вечер поэзии. Отказала и гостинице "Сосна у воды", где просили исполнить танец с веерами для торговца шёлком из Осаки. О-Цуру передавала отказы с виноватым лицом, будто это она не хотела ехать.

Госпожа Мори поджимала губы, но молчала. Зачем спорить? Деньги уже заработаны, контракты подписаны, миссия завершена.

Дни текут медленно, как мёд из перевёрнутой ложки. Играю с О-Цуру в карточную игру со стихами. Она читает первую половину танка, я должна найти карточку со второй половиной.

Раньше я проигрывала всегда — не знала стихов. Теперь знаю большинство. Память у меня цепкая на всё, что может пригодиться для выживания.

— "Пока я ждала тебя, осенний ветер..." — начинает О-Цуру.

— "...примял траву у моего порога," — заканчиваю я, хватая нужную карточку.

— “Цветы вишни опадают…”

— “…но весна вернётся снова. А вернёшься ли ты?”

— “Рукав намок от слёз…”

— “…но высохнет ли когда-нибудь моё сердце?”

Она улыбается. Грустно. Знает, что скоро мы уедем в Киото.

Иногда сижу с Рэном в саду. Он чинит ограду, которую уже чинил месяц назад. Или точит меч, хотя тот и так острый как бритва. Или просто сидит под сливовым деревом, смотрит в пустоту. С ним хорошо молчать. Не нужно говорить, заполнять тишину словами. Он принимает молчание как естественное состояние, не требует объяснений, не спрашивает "о чём думаете?"

Я перестала спрашивать его про женщин, про его странность — почему не хочет, не может, не чувствует. Уже даже не хочется его соблазнять. Хотя его шея — длинная, с чётким изгибом, когда он наклоняет голову. Его запястья — жилистые, сильные, когда он точит меч. То, как он смотрит — спокойно, внимательно, без желания, но и без равнодушия.

Всё это вызывает во мне странный отклик — не похоть, не желание обладать. Что-то другое. Нежность, может быть. Или просто тихая радость от присутствия.

Но не у него. У него ничего не вызывает отклика. Я для него — работа, задание, обязанность. Красивая обязанность, но не более. Или может даже не красивая. Просто обязанность.

Сидим под сливовым деревом. Середина мая. Воздух сладкий от запаха цветущей глицинии. Едим умэ — абрикосы, только что сорванные. Кислые, вяжущие, но освежающие. О-Цуру принесла их с рынка в маленькой бамбуковой корзинке. Я беру один, откусываю — сок брызгает на губы. Кислота обжигает язык, но приятно.

Рэн ест методично — откусывает мякоть вокруг косточки, потом откладывает косточку на камень рядом. У него уже пять косточек лежит ровной линией.

Солнце поднимается выше. Становится жарко. Я откидываюсь на траву, закрываю глаза. Свет просачивается сквозь веки красными пятнами.

— Госпожа! — голос О-Цуру, звонкий и взволнованный. — Госпожа Мори велела передать — не сидите на солнце! Кожа потемнеет!

Не открываю глаза. Не двигаюсь.

— Передай госпоже Мори, что я слышала, — говорю лениво.

— Но... она сказала именно сейчас... кожа...

— Слышала, О-Цуру.

Она стоит ещё минуту, переминается с ноги на ногу. Потом убегает — слышу шлёпанье её гэта по камням.

Рэн усмехается. Тихо, но я слышу.

— Что смешного? — спрашиваю, всё ещё не открывая глаза.

— Вы стали смелее. Раньше боялись госпожу Мори.

— Раньше она могла меня наказать. Теперь контракты подписаны. Я выполнила задачу. Можно расслабиться.

— До следующей задачи.

— До следующей, — соглашаюсь.

Шаги. Быстрые, решительные. Госпожа Мори собственной персоной.

— Нана! — голос резкий, как удар бамбуковой палкой. — Немедленно в тень! Хочешь вернуться в Киото с кожей крестьянки?!

Открываю глаза. Она стоит надо мной, руки на бёдрах, лицо красное от возмущения.

— Может, хочу, — говорю. — Может, устала быть фарфоровой куклой.

— Не можете себе позволить...

— Могу. Контракты заключены. Министр доволен. Огуро доволен. До следующего задания могу не угождать вам, госпожа Мори.

Её лицо бледнеет, потом снова краснеет.

— Ты... ты...

— Неблагодарная? Дерзкая?

Она открывает рот, закрывает. Потом разворачивается и уходит. Спина прямая, шаги гневные.

Рэн смотрит на меня зелёными глазами, яркими на солнце.

— Это было глупо, — говорит он спокойно.

— Знаю.

— Она отомстит. Позже.

— Пусть. Устала притворяться покорной.

Он кивает. Берёт ещё один умэ. Откусывает.

Я лежу ещё несколько минут. Солнце печёт лицо. Чувствую, как кожа нагревается, краснеет. Завтра будут веснушки, послезавтра загар. Госпожа Мори будет в ярости. Мне всё равно.

Но жара становится невыносимой. Встаю. Неохотно.

— Иду в комнату, — говорю Рэну.

Он кивает. Продолжает есть.

Иду через сад, по коридору. В комнате прохладно, полумрак. Сажусь у окна. Открываю шкатулку — ту, где храню личные вещи. Гребень от Огуро на месте. Тянусь к перстню.

Нет перстня.

Роюсь в шкатулке. Вынимаю всё — гребень, две шпильки, платок. Переворачиваю шкатулку. Вытряхиваю на пол.

Перстень исчез.

Золотой перстень с драконом и иероглифом "удача". Тот самый, что Огуро надел мне на палец. Тот самый, что я носила в "Красный фонарь". Пропал.

Сердце бьётся быстрее. Кто мог взять? О-Цуру? Нет, она не крадёт. Госпожа Мори? Зачем ей? Рэн? Абсурд.

Или...

Или Огуро забрал сам. Или велел забрать. Но зачем? Это был подарок. Награда.

Или метка? Которую теперь сняли, потому что задание выполнено? Сижу на полу среди рассыпанных вещей. Считаю вдохи. Раз, два, три...

Перстень пропал. Что происходит? Почему Огуро играет со мной в эти игры?

И главное — кто была настоящая Нана Рэй? Почему её лицо заставило самурая упасть в поклоне? Или моё?

Закрываю шкатулку. Пустую. Как и я. Ложусь на футон. Смотрю в потолок. Сорок одна трещина смотрит в ответ.

Вечером, когда О-Цуру приходит помочь мне раздеться, я спрашиваю. Стараюсь говорить спокойно:

— О-Цуру, ты не видела мой перстень? Золотой, с драконом?

Она моргает, останавливается с расчёской в руках.

— Перстень, госпожа? Нет, не видела. А где вы его оставили?

— В шкатулке. Где всегда.

Она качает головой, и я вижу — она не врёт. О-Цуру не умеет врать. Когда врёт, краснеет, начинает заикаться, трясутся руки. Сейчас она просто растеряна, искренне не понимает.

— Может, упал? Я помогу поискать...

— Не надо, — обрываю я. — Спасибо.

Жду, пока она уйдёт. Накидываю простое кимоно. Волосы распущены.

Иду искать Рэна.

Нахожу его в саду, как всегда. Сидит под деревом, точит короткий нож. Движения методичные — раз, два, три, четыре взмаха точильным камнем, проверяет остроту большим пальцем, снова точит со скрежетом, от которого ноют зубы.

Это песня ожидания. Нож, который не режет, — это просто украшение, дорогая безделушка для пояса. А его нож не украшение. Он точит его, чтобы чувствовать потенциал насилия, скрытый в металле. Чтобы знать: если мир рухнет в следующую секунду, у него будет чем встретить этот крах.

— Рэн, — говорю, останавливаясь рядом. — Мой перстень пропал. Тот, что Огуро-сама подарил.

Он не поднимает головы. Продолжает точить.

— Не видел, — говорит коротко.

— Ты уверен?

Теперь поднимает взгляд. Зелёные глаза спокойные, холодные.

— Я не беру чужие вещи. И не знаю, где ваш перстень.

Правда. Рэн не врёт. Никогда. Если он говорит, что не знает — значит, не знает. Или не скажет, даже если его пытать.

Иду к госпоже Мори.

Она сидит у низкого столика, пишет что-то кистью на рисовой бумаге. Иероглифы ровные, красивые — годы практики каллиграфии.

— Госпожа Мори, — говорю с порога.

Она не поднимает головы.

— Да, Нана?

— Мой перстень пропал. Золотой, с драконом. Тот, что Огуро-сама подарил.

Она откладывает кисть. Поднимает взгляд.

— Какой перстень? О чём вы?

Кровь стучит в висках.

— Перстень, который Огуро-сама надел мне на палец. При вас. Помните? Когда пришёл с подарками после министра.

Она наклоняет голову, будто вспоминает. Потом качает головой.

— Не помню такого. Может, приснилось? Ты в последнее время... неспокойна.

Лжёт. Она помнит. Я вижу — в уголках глаз, в лёгком напряжении челюсти. И улыбка. Тонкая, едва заметная, торжествующая.

Специально. Она специально врёт мне в лицо.

— Верни перстень, — говорю тихо, но злость закипает внутри, поднимается к горлу.

Госпожа Мори встаёт. Медленно, величественно. Смотрит сверху вниз — она выше меня на полголовы.

— Нана, если не успокоишься, мне придётся позвать доктора. Понимаешь, что это значит? Сумасшедшая таю никому не нужна. А ты... — пауза, многозначительная, —... ты уже была неуравновешенной. После истории с принцем. Один неверный шаг — и твоя репутация погибнет окончательно.

Угроза. Открытая, наглая.

Хочу вцепиться ей в волосы. Сорвать эту идеальность, выдрать пряди из её прически, разбить фарфоровую маску спокойствия. Руки сжимаются в кулаки. Делаю шаг вперёд.

Она не двигается. Смотрит спокойно, почти с любопытством.

Я замираю. Разворачиваюсь. Вместо её волос хватаю край столика. Переворачиваю.

Всё летит. Тушечница, кисти, бумага, чайник, чашки — рассыпается, разбивается, окрашивает пол чёрными кляксами туши и зелёными лужами чая. Грохот оглушительный в ночной тишине.

Госпожа Мори не вскрикивает. Только отступает на шаг, чтобы не испачкать кимоно.

Я ухожу. Хлопаю сёдзи так, что рама дрожит.

В своей комнате сажусь на пол. Дышу часто, неровно. Считаю вдохи, пытаюсь успокоиться. Раз, два, три... Не помогает.

Перстень украли. Или забрали. Госпожа Мори знает, но не скажет. И я ничего не могу сделать. Ничего.

Начинаю искать. Сама не знаю что. Доказательство? Ответ? Что-то, что объяснит всё происходящее?

Рою шкаф. Достаю кимоно, оби, шкатулки. Под ними — ещё одна коробка. Деревянная, потёртая, без украшений. Открываю.

Внутри — бумажки. Много бумажек. Сухие цветочки — хризантема, сакура, глициния. Ленточки — красная, синяя, жёлтая, все выцветшие. Обрывки газет — статья о театре Но, объявление о каком-то празднике, реклама лавки тканей. Гравюра — дешёвая, стёртая по краям, изображает гору Фудзи на закате.

Что это? Зачем хранить весь этот мусор?

Переворачиваю бумажки. На одной — надпись выцветшими чернилами: "Весна, четырнадцатый год Мэйдзи. Первая сакура." На другой: "Лента из волос Йошихары." На третьей ничего не написано, но цветок засушен аккуратно, лепестки целые.

Собирала память. Прямо как я.

Я храню монету от демона из борделя. Нана Рэй хранила цветочки и ленточки.

Обе собираем осколки жизни, пытаясь склеить из них что-то цельное.

Сёдзи раздвигаются. О-Цуру входит тихо, неуверенно.

— Нана-сама... госпожа Мори велела передать... мы уезжаем через день. Послезавтра утром.

Так быстро? Почему так быстро?

— Письмо от Огуро-сама пришло только что, — объясняет О-Цуру, видя мой взгляд. — Сказал — немедленно в Киото. Ваши вещи соберут и привезут потом. В дорогу возьмём только необходимое.

Через день. Послезавтра я покину этот чайный дом, этот город, эту странную, запутанную игру.

Но без ответов. Без перстня. Без понимания, что вообще происходит.

О-Цуру начинает собирать вещи. Достаёт дорожный сундук, укладывает кимоно, складывает аккуратно, перекладывает бумагой.

— О-Цуру, — говорю тихо. — Если найдёшь перстень... золотой, с драконом... верни мне, пожалуйста.

Она кивает серьёзно:

— Конечно, Нана-сама. Обязательно.

Но я понимаю — его нет. Не найдёт она ничего. Перстень исчез так же, как появился. По воле Огуро. Зачем дал — не знаю. Зачем забрал — тоже.

Сижу на полу среди бумажек Наны. Беру засушенную хризантему. Лепестки хрупкие, рассыпаются при прикосновении. Как жизнь. Как ложь. Как всё, на чём я строю своё существование.

Считаю лепестки. Раз, два, три, четыре...

Через день отправлюсь в Киото. В тот чайный дом, где всё началось. Где я украла жизнь мёртвой девушки.

Пять, шесть, семь...

А здесь, в Токио, останутся вопросы без ответов. Мёртвые ронины. Пропавшие перстни. Странные встречи в дешёвых заведениях.

Восемь, девять, десять...

И госпожа Мори с её торжествующей улыбкой. Она знает. Что-то знает. Но не скажет.

Никто не скажет. Лепестки кончаются. Хризантема превращается в горстку пыли на моей ладони.

Завтра последний день в Токио. Послезавтра — дорога.

А там... что там? Считаю до утра. До отъезда. До того момента, когда вся эта токийская глава закроется, но не кончится. Ничего никогда не кончается, просто переходит в следующую страницу.

Следующую ложь. Следующий подсчёт. Раз, два, три...

Уезжаем как воры. Или как те, кто бежит от чего-то невидимого, но неотвратимого. На лёгке — всего два сундука с необходимым. Остальное обещают прислать потом.

О-Цуру почти плачет. Вытирает глаза рукавом, стараясь скрыть, но я вижу. Она полюбила столицу — широкие улицы, новые здания со стеклянными окнами, европейские магазины, где продают духи и кружева. В Киото всё старое, традиционное, медленное. В Токио — жизнь бурлит, кипит, обещает перемены.

— А вот было бы хорошо, — бормочет она, укладывая последнее кимоно, — чтобы вы приглянулись принцу. Тогда бы остались. А может, он бы показал дворец... императорский дворец, представляете, Нана-сама? Там говорят...

— Замолчи, — обрываю я. Голос резче, чем хотела.

О-Цуру вздыхает. Закрывает сундук. Вытирает глаза снова.

И вот сейчас, когда всё готово, повозка у ворот, сундуки погружены, она почти плачет по-настоящему. Стоит, смотрит на чайный дом, будто прощается навсегда.

Может, так и есть. Может, мы действительно больше не вернёмся сюда.

Рэн с нами. Это хорошо. Безопаснее. На дорогах между Токио и Киото бывают бандиты — те, кто грабит путешественников, не спрашивая, кто они и куда едут. Рэн сидит снаружи, рядом с возницей. Меч за поясом, короткий нож на бедре. Спина прямая, взгляд настороженный.

Мы сидим втроем в просторном паланкине — я, О-Цуру, госпожа Мори. Тесно, душно, пахнет белилами и старым шёлком. Но терпимо.

Лошади двинулись. Качнулись. Почти тронулись.

— Остановитесь! Остановитесь! — крик извне, женский, задыхающийся.

Извозчик резко тормозит, что я ударяюсь плечом о стенку. О-Цуру вскрикивает.

Раздвигается занавеска. В проёме девушка в кимоно цвета увядшей сливы. Лицо красное, дышит часто. В руках свёрток, перевязанный шёлковым шнуром. Печать на шнуре — императорская хризантема.

— Для уважаемой Наны, — выдыхает она, протягивая свёрток. — От его высочества принца Ясухито. Срочно. Передать лично в руки.

Принц. Тот самый, перед которым я упала в поклоне, рассмеялась истерически, сломалась. Тот, кто убежал, как от прокажённой.

Беру свёрток. Тяжёлый. Разворачиваю шёлк. Ломаю печать. Разворачиваю. Иероглифы ровные, изящные, написаны тонкой кистью:

"Достопочтенной Нана Рэй.

Прошу простить мою поспешность во время нашей последней встречи. Я вёл себя недостойно. Хочу исправить впечатление о себе.

Приглашаю вас на празднование Нового года в императорский дворец. Февраль, первая неделя. Детали сообщу позже.

Буду ждать вашего согласия.

С уважением,

Принц Ясухито."

Перечитываю. Раз. Два. Три раза. Слова не меняются.

Императорский дворец. Празднование Нового года. Принц приглашает меня. После того истерического представления.

Служанка ждёт, переминается с ноги на ногу.

— Что передать его высочеству? — спрашивает робко.

Складываю письмо обратно. Смотрю на неё спокойно, хотя внутри всё кипит.

— Передай, что я напишу ответ, когда доберусь до Киото. Благодарю его высочество за приглашение.

Служанка кланяется низко, почти до земли. Убегает, поднимая пыль.

Занавеска закрывается. Трогаемся. Качка мерная, убаюкивающая.

Госпожа Мори сидит напротив. Смотрит на письмо в моих руках. В глазах любопытство, жадное, почти хищное. Молчу. Держу письмо на коленях.

Она не выдерживает. Тянется. Выхватывает письмо из моих рук — быстро, грубо, без притворной вежливости.

Читает. Глаза бегают по строчкам. Вижу удивление — брови ползут вверх. Потом огорчение — губы поджимаются. Потом что-то ещё — расчёт? облегчение?

— Императорский дворец, — говорит она медленно, возвращая письмо. — Празднование Нового года. Принц... хочет исправить впечатление.

— Да, — коротко отвечаю.

Она смотрит на меня долго. Изучает лицо, будто видит впервые.

— Что, госпожа Мори? — спрашиваю, и в голосе яд. — Теперь снова станете любезной? Теперь снова будете бояться, что я что-нибудь выкину и господин Огуро вам не простит это? Теперь я снова вам нужна?

О-Цуру вздрагивает, отводит взгляд.

Госпожа Мори не отвечает сразу. Смотрит в окно — за тонкой занавеской проплывают дома, деревья, люди. Токио остаётся позади.

— Ты всегда была мне нужна, Нана, — говорит наконец. Голос ровный, формальный. — Просто иногда ты забываешь, зачем здесь. Приходиться напоминать.

— Чтобы быть куклой Огуро, — отвечаю.

— Чтобы быть самой дорогой куклой в Японии, — поправляет она. — Разница существенная.

Складываю письмо. Прячу в рукав. Перстень пропал, но письмо останется со мной. Доказательство. Что я всё-таки чего-то стою. Что даже после срыва, после истерики принц императорской крови захотел видеть меня снова.

Токио исчезает за поворотом дороги. Впереди — Киото. Старый город, где всё началось. Где я украла жизнь мёртвой девушки из колодца.

Замыкается круг. Или открывается новый виток спирали?

Госпожа Мори смотрит в окно. О-Цуру всхлипывает тихо. Рэн снаружи, невидимый, но ощутимый.

А я держу письмо в рукаве и считаю.

Потому что считать — это единственное, что я умею делать, когда мир вокруг сходит с ума. И когда я сама схожу вместе с ним. Раз, два, три...