Любимая таю императора

Три дня молчания

Три дня молчания

Гостила ещё три дня.

Три дня, когда мы больше не говорили об этом. О клане Хара. Об Иоши и Мики. О мести. Словно разговор тот ночью — просто дурной сон, который растворяется с рассветом.

Господин Такэда был безупречно вежлив. Приглашал на чай. Показывал новые свитки в своей коллекции — один с журавлями работы художника периода Камакура, другой с каллиграфией монаха Иккю.

Рассказывал истории о каждом — где купил, у кого, за какую цену. Голос ровный, спокойный, увлечённый.

Мы играли в го ещё дважды.

Я проигрывала оба раза — не так катастрофически, как в первый вечер, но всё равно проигрывала.

Он хвалил отдельные ходы, указывал на ошибки, объяснял, где можно было сыграть лучше. Терпеливо. Обстоятельно. Как учитель — ученицу.

Со стороны он был именно этим: наставником Наны Рэй, человеком, который разглядел талант в грязной девочке из борделя и вытащил её на свет.

Добрым старым господином, гордящимся успехами своей воспитанницы.

А на деле… на деле он был одиноким скучающим стариком, который играл людьми, как куклами в театре Бунраку.

Дёргал за ниточки — одну, другую, третью — и смотрел, что получится. Драма? Трагедия? Фарс? Неважно. Главное — не скучно.

Я не злилась. Совсем не злилась.

Странно, но это правда.

Может, потому что злость требует энергии, а у меня её не осталось.

Может, потому что за годы в борделе, за месяцы в доме Мори я привыкла быть вещью. Красивой, дорогой, желанной — но вещью.

Кто-то покупает. Кто-то продаёт. Кто-то использует. Я просто есть. Существую. Играю роль, которую мне дали.

Раньше роль называлась Мики.

Потом Нана Рэй.

Теперь Иоши из клана Хара.

Имена меняются. Суть остаётся.

Утром четвёртого дня мы уезжали.

Господин Такэда провожал нас у ворот. Те же серое кимоно. Тот же веер в руке. Та же тонкая улыбка на губах.

— Счастливого пути, Нана-сама, — сказал он, кланяясь. — Надеюсь, визит был приятным. И… полезным.

— Очень, — ответила я, отвечая на поклон. — Благодарю за гостеприимство, господин Такэда.

Он выпрямился. Внимательно посмотрел мне в глаза. Потом кивнул. Один раз. Всё понял без слов.

— Передавайте мои наилучшие пожелания господину Огуро, — добавил он негромко.

— Обязательно.

Развернулся и пошёл обратно в дом. Спина прямая. Шаги лёгкие. Веер торчит из-за пояса.

Не обернулся ни разу.

Рэн стоял у повозки, проверяя упряжь.

Дёрнул один ремень — крепко. Второй — тоже. Провёл рукой по боку лошади — та фыркнула, мотнула головой. Он похлопал её по шее. Тихо что-то сказал — не расслышала что. Лошадь успокоилась.

Волосы он собрал в узел на затылке, но несколько прядей выбились, падали на лоб. Отводил их раздражённо, но они упрямо возвращались. Наконец плюнул, перестал обращать внимание.

Одет в дорожное кимоно тёмно-синее, короткое, подвязанное широким поясом. На поясе — меч. Как положено самураю. Или бывшему самураю. Или тому, кто притворяется самураем. До сих пор не знаю точно.

Он поднял голову, увидел меня. Кивнул. Коротко, по-деловому. Открыл дверцу повозки, протянул руку помочь подняться.

Взяла. Пальцы тёплые, шершавые. Уже привычные.

О-Цуру влезла следом — торопливо, суетливо, как всегда. Прижимала к груди узел с вещами, хотя большую часть багажа уже погрузили заранее. Уселась на скамью напротив меня. Поправила кимоно. Пригладила волосы. Сложила руки на коленях.

Лицо серое. Под глазами синяки — тёмные, как чернильные кляксы. Губы поджаты. Она боится. До сих пор боится. Три дня в доме Такэды ничего не изменили.

Рэн сел последним, захлопнул дверцу.

Повозка тронулась плавно, без рывков. Колёса заскрипели по гравию. Ворота остались позади.

Сижу, глядя в окно. За ним деревья, рисовые поля, редкие домики под соломенными крышами. Мимо проходит крестьянин, тащит на спине вязанку хвороста. Кланяется, видя повозку богатых господ. Мы проезжаем мимо.

Думаю.

Знает ли Рэн, кто я?

Вряд ли. Кажется, нет. Кажется, он не знает, что я — Иоши Хара. Одна из последних потомков уничтоженного клана. Клана, который стёрли с лица земли за одну ночь.

Уничтоженного Огуро и его самураями.

Рэн — один из них?

Нет. Слишком молод. Ему сейчас нет и тридцати. Он был ребёнком. Не мог участвовать в резне.

Но его семья… Он говорил, что они служат дому Огуро уже много лет. Поколение за поколением. Значит, его отец был там. Или дед. Или дядя. Кто-то из его крови держал меч в ту ночь. Кто-то убивал.

Не он. Не Рэн.

Но кто-то из его.

Смотрю на него украдкой. Широкие плечи. Прямая осанка. Руки, лежащие на коленях.

Руки, которые держали мои. Губы, которые целовали мои.

Нет. Не он. Повторяю себе снова. Не он.

Отворачиваюсь, смотрю в угол повозки. На пол, устланный тонкой циновкой.

— Нана-сама? — тихий голос О-Цуру. — Всё… всё в порядке?

Поднимаю взгляд. Она смотрит на меня испуганно. Руки сжаты в кулаки на коленях.

Киваю. Медленно.

— Всё в порядке.

Она не верит. Вижу по глазам. Но не решается спросить ещё раз.

Молчим.

Повозка качается. Скрип колёс. Фырканье лошади. Редкие покрикивания возницы: «Но! Давай, давай!»

Думаю дальше.

Надо бы узнать — понял ли Рэн, кто я? Заметил ли что-то? Слышал ли разговор с Такэда? Нет, не мог слышать.

Пока не знает.

Но рано или поздно надо будет спросить. Проверить.

Только не сейчас. Не при О-Цуру.

Смотрю на неё. Она отводит взгляд быстро. Смотрит в окно. Делает вид, что интересуется пейзажем.

Она что-то видит. Что-то чувствует. Между мной и Рэном. Служанки всегда чувствуют. Это их работа — замечать то, что не должны замечать, и молчать об этом.

Или не молчать. Если спросят.

Она донесёт госпоже Мори. Обязательно донесёт. Не из злости — из страха. Чтобы не наказали за недосмотр. Чтобы не обвинили в том, что не уследила за Наной-сама, позволила ей вести себя неподобающе.

Надо припугнуть. Предупредить. Дать понять, что молчание — в её интересах.

Но как пугать служанок? Я не знаю. В борделе старшие девочки пугали младших — щипали, таскали за волосы, прятали еду. Примитивно. Грубо. Здесь так нельзя. Здесь нужна утончённость. Намёки. Холодные взгляды. Ледяное молчание.

Улыбаюсь сама себе. Своим мыслям.

Госпожа Мори… О, наверное, она знает тысячу способов пугать служанок, не поднимая голоса. Не пошевелив бровью. Просто взглядом. Или паузой. Или тем, как ставит чашку на стол. Мне в этом не сравниться. Я всё ещё девочка из борделя, которая все считает и прячется в углах.

Но учусь. Быстро учусь.

Откидываюсь на стенку повозки. Закрываю глаза.

Мысли выматывали. Такие тяжёлые, словно держишь ведро, полное камней. И не можешь поставить. Потому что если поставишь — оно опрокинется, и камни раскатятся по полу, и все увидят, что там внутри.

— Разбудите меня, когда доедем до следующей станции, — говорю О-Цуру негромко.

— Слушаюсь, Нана-сама.

Задремала.

Хотя «задремала» — не то слово. Скорее провалилась. В чёрную воду без дна. Сон пришёл тяжёлый, липкий, без сновидений. Просто темнота. Пустота.

Спала. Не знаю сколько.

Проснулась, когда темнело.

Открыла глаза. За окном — вечер. Небо из синего превратилось в тёмно-лиловое. На горизонте ещё виднелась полоса света — узкая, оранжевая, как раскалённое железо. Но уже угасала. Тихо. Неумолимо.

Считаю секунды, пока она исчезает совсем. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Погасла почти.

Повозка качается в темноте. Слышу стрёкот цикад. Лето ещё не кончилось. Жара спала, но цикады помнят.

О-Цуру дремлет напротив — голова склонилась набок, рот приоткрыт. Дышит тихо, ровно. Устала.

Рэн сидит рядом с ней, у окна. Смотрит наружу. Неподвижный. Меч на коленях — рука лежит на рукояти, пальцы расслаблены, но готовы сжаться в любой момент.

Хочу снова закрыть глаза, когда—

Резкий рывок.

Повозка встаёт колом. Тормозит так внезапно, что меня швыряет вперёд. Вылетаю с сиденья. Ударяюсь о О-Цуру — плечом в её грудь, лбом в её подбородок. Она вскрикивает. Я тоже.

Сердце бешено колотится. Раз. Два. Три. Не могу сосчитать — слишком быстро.

Распутываюсь из объятий О-Цуру. Она плачет тихо, прижимает руки ко рту. Подползаю к окну. Выглядываю.

Снаружи — крик. Не слова. Просто крик. Гортанный. Нечеловеческий.

Потом удар. Глухой. Мокрый. Как мешок с рисом бросили на землю.

Рэн срывается с места мгновенно.

— Сидеть! — бросает он резко, не глядя на нас. — Не выходить!

Дверца распахивается. Он выскакивает наружу. Меч уже в руке — вижу блеск лезвия в сумерках. Дверца хлопает за ним.

Снаружи — звуки борьбы. Лязг металла. Крики. Топот ног по земле.

О-Цуру вцепляется в моё плечо. Пальцы впиваются так сильно, что больно.

— Нана-сама, — шепчет она. Голос дрожит. — Нана-сама, что это? Что происходит?

Не знаю. Не отвечаю.

Распутываюсь из её рук. Ползу к окну. Выглядываю.

Темнота почти полная. Только узкая полоса света на западе — последние отблески дня. Вижу силуэты. Движение. Рэн — спиной ко мне, широкие плечи, меч в руке. Перед ним — фигуры. Три. Нет, четыре.

Высокие. Слишком высокие.

Одна движется — резко, неестественно быстро. Рэн отбивает удар. Искры высекаются — значит, металл о металл. У них оружие.

Разбойники. Должно быть, разбойники.

Но почему они такие высокие? И почему двигаются так странно?

О-Цуру позади меня начинает молиться. Тихо, быстро, слова сливаются в один невнятный шёпот:

— Наму Амида буцу, Наму Амида буцу, Наму Амида буцу…

Раздражает. Почему-то невероятно раздражает. Хочу крикнуть — замолчи, это не поможет, боги не слышат. Но губы не слушаются.

Снаружи — ещё один крик. Рэн отступает. Вижу, как он делает три быстрых шага назад. Одна из фигур преследует его — движется рывками, как кукла на ниточках.

Потом ещё удар. Глухой. Мокрый.

Тишина на три секунды.

Дверца распахивается резко. Рэн в проёме. Лицо в крови — тёмные потёки на щеке, на подбородке. Дышит тяжело. Меч зажат в руке, лезвие тоже в крови.

— Бежим, — говорит хрипло. — Сейчас.

Хватает меня за талию — одной рукой, второй держит меч. Перекидывает на плечо как мешок. Мир переворачивается. Вижу его спину, пояс кимоно, рукоять второго меча за поясом. Голова болтается. Волосы падают вниз, закрывают лицо.

— О-Цуру! — кричит Рэн. — За мной! Быстро!

Прыгает из повозки. Бежит. Каждый его шаг отдаётся в моём животе. Дыхание сбивается. Хочу сказать — больно, поставь, не могу дышать. Но не говорю. Понимаю — сейчас не время.

Слышу позади О-Цуру. Её молитва:

— Наму Амида буцу, Наму Амида буцу…

Потом крик. Короткий. Оборванный.

Молитва обрывается.

Тишина.

— О-Цуру? — шепчу. — О-Цуру!

Рэн не останавливается. Бежит. Ветки хлещут по лицу — чувствую через волосы. Корни под ногами — он спотыкается, выравнивается, бежит дальше.

— О-Цуру! — кричу громче.

Ничего. Только стрёкот цикад. Да собственное дыхание. Да шаги Рэна.

Она не идёт. Она осталась.

Понимаю это медленно. Как будто мысль продирается сквозь густой туман. Осталась. В повозке. Или рядом с ней. Молилась. И теперь — тишина.

— Рэн, — говорю. — Рэн, О-Цуру…

— Знаю, — отвечает он коротко. Голос жёсткий. Без эмоций. — Не могу вернуться.

Бежит ещё несколько секунд. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Потом останавливается резко. Опускает меня на землю — неаккуратно, но быстро. Ноги подкашиваются. Хватаюсь за его рукав, чтобы не упасть.

Он ставит меня спиной к дереву. Большому, с толстым стволом. Сам встаёт передо мной. Меч держит перед собой. Дышит тяжело, ровно. Считаю вдохи. Раз. Два. Три.

— Стой здесь, — говорит, не оборачиваясь. — Не двигайся.

Смотрю через его плечо.

Темнота между деревьями. Силуэты. Движутся медленно.

Фигура высокая. Очень высокая. Выше любого человека. Два с половиной метра? Три?

Шея длинная. Руки длинные. Ноги…

Не вижу ног. Внизу — просто темнота. Будто фигура растворяется в земле.

Они.

Дух.

Вернулись, чтобы убить Рэна.

Они движется. Плывёт. Не идёт — плывёт над землёй.

Рэн сжимает рукоять меча сильнее.

Оборачиваюсь. Смотрю на дорогу. Вижу повозку — тёмное пятно между деревьев. Рядом с ней — другое пятно. Меньше. Неподвижное.

Извозчик.

Лежит на земле. Не двигается.

Ещё одно пятно. Поменьше. Рядом с дверцей повозки.

О-Цуру.

Тоже не двигается.

Мёртвая. Мёртвые.

Желудок сжимается. Хочу закричать. Не могу. Горло сжато. Звук не выходит.

Они ближе. Вижу лицо. Белое. Плоское. Без черт. Как маска. Пустая маска.

Рэн делает шаг вперёд.

— Иди, — говорит тихо. Не мне. Духу.

Они останавливается. На три секунды. Потом движется опять. Быстрее.

Руки поднимаются.

Рэн ждёт. Не двигается. Дыхание ровное. Меч перед собой — горизонтально, лезвие вверх.

духатакует.

Движется так быстро, что не вижу. Просто размытое пятно.

Рэн отбивает. Меч сверкает. Удар. Лязг — но не металл о металл. Другой звук. Глухой. Как по дереву.

Дух отступает. Шипит. Звук высокий, противный. Как ноготь по стеклу.

Снова атакует.

Рэн уворачивается. Шаг влево. Режет снизу вверх. Попадает. Они кричит — оглушительно, пронзительно. Звук вибрирует в костях.

Но не падает. Только отступает. Из раны — не кровь. Дым. Чёрный. Густой.

Третья атака.

Рэн не успевает. Когти проходят по его боку. Ткань кимоно рвётся. Кровь заливает кимоно. Он шатается, но не падает. Разворачивается, бьёт горизонтально. Всей силой.

Меч проходит сквозь шею Оно.

Голова отлетает. Катится по земле.

Тело растворяется. Дым. Чёрный дым, который поднимается вверх и исчезает.

Тишина.

Рэн стоит спиной ко мне. Меч опущен. Дрожит в руке.

Потом падает на колени.

Меч выпадает из пальцев.

— Рэн! — срываюсь с места. Подбегаю. Падаю рядом на колени. — Рэн!

Переворачиваю его на спину. Руки в крови. Его кровь тёплая и липкая.

Рана на боку. Глубокая. Вижу мясо. Что-то белое. Может, кость. Не знаю. Слишком темно. Но крови много. Слишком много.

Он смотрит на меня. Глаза открыты. Дышит тяжело, с хрипом.

— Деревня, — говорит хрипло. — Проезжали… два ри назад. Беги. Пока… пока не стемнело совсем.

Качаю головой. Слёзы текут. Не заметила, когда начали.

— Нет. Не брошу. Не уйду.

— Беги, — повторяет он. — Это… приказ.

— Нет!

Он закрывает глаза. Вдыхает — долго, со свистом.

— Если я… не защищу тебя… если погибнешь — Пауза. Кашель. Кровь на губах. — Умру с позором. Понимаешь? Это… моя предсмертная воля. Беги.

Смотрю на него. На кровь. На лицо, которое становится белым. На руку, которая дёргается, пытается дотянуться до меня, но не может.

— Хорошо, — шепчу. — Хорошо, Рэн. Но тогда… ты выживешь и исполнишь мою волю. Исполнишь потом моё желание.

— Обещай.

Кивает. Один раз.

Голова падает набок.

Дыхание останавливается.

— Рэн? — трясу его за плечо. — Рэн!

Ничего. Не дышит. Не двигается.

Встаю. Шатаюсь. Ноги ватные. Оглядываюсь.

Темнота. Деревья. Дорога — там, за деревьями. Деревня — два ри назад.

В темноте. По дороге, где, может, ещё остались Они.

Смотрю на Рэна. На кровь, которая растекается под ним. На лицо, белое как бумага.

Считаю удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Четыре.

Разворачиюсь.

Бегу.