Любимая таю императора

Ворон

Ворон

— Боишься? — спрашивает он, не двигаясь с места. В голосе — удовлетворение. — Правильно боишься.

Молчу. Считаю удары сердца — пятнадцать за десять секунд. Слишком быстро.

— Я ждал тебя вчера, — говорит он. Голос меняется. Становится холоднее. Жестче. — Три часа. В той комнате. Ты знаешь какой.

Не знаю. Но киваю. Нана знала бы.

— Важный клиент? — Он усмехается, но в усмешке нет веселья. — В тущобах? Наслышан...

Делает шаг ближе. Еще один. Теперь между нами меньше метра.

— Ты знаешь, кто я? — спрашивает тихо. Опасно тихо. — Что я могу сделать с твоей... карьерой? Одно слово нужным людям, и ты из первой таю превратишься в никого.

Верю. В его голосе — власть. Не демоническая. Человеческая. Что страшнее.

— Простите, — шепчу. — Я не могла... Госпожа Мори…

— Госпожа Мори, — повторяет он. — Конечно. Ведьма всегда лезет не в свое дело.

Подходит вплотную. Берет мои руки в свои. Пальцы не ледяные, как ожидала. Теплые. Человеческие. Сильные.

— Мне нравится, что ты дрожишь, — говорит он, разглядывая мои руки. — Редко дрожишь.

Поднимает правую руку к губам. Целует запястье. Там, где бьется пульс.

Губы мягкие, горячие — жалят огнем. Язык касается кожи — легко, дразняще, но внутри что-то плавится. Что-то переворачивается внизу живота. Горячее. Жидкое. Желание? Но такое сильное, неправильное. Будто не мое.

Может, он все-таки демон? Демон похоти? Иначе почему тело отзывается так остро?

Целует левое запястье. Дольше. Зубы слегка прикусывают тонкую кожу. Не больно. Приятно. Слишком приятно.

Считаю, чтобы совсем не потерять голову — пять поцелуев на правом запястье, семь на левом.

Отпускает руки. Касается моей щеки. Большой палец проводит по скуле, спускается к губам. Обводит контур. Пальцы пахнут табаком и чем-то пряным.

— Я не прощу тебе вчерашний обман, — говорит он. Но в голосе нет злости. Что-то другое. — Ты должна будешь... компенсировать.

Не успеваю спросить как.

Он целует меня.

Не нежно. Жестко. Требовательно. Как будто имеет право. Как будто я принадлежу ему.

Губы приоткрываются сами. Или он заставляет? Язык проникает в рот — горячий, гибкий, настойчивый. Вкус саке и меда на губах.

Сильные руки на моей талии. Сжимает пальцами. Притягивает ближе. Чувствую его тело через слои шелка. Твердое. Горячее. Живое.

Не демон. Человек. Но от этого не легче. Может, даже страшнее.

Наклоняю голову назад, чтобы поцелуй стал глубже. Не я наклоняю — тело само. Тело, которое помнит его. Нана помнит.

Или это я, Мики?

Его рука в моих волосах. Вынимает шпильку — одну, вторую, третью. Волосы рассыпаются по плечам. Пальцы зарываются в голову, слегка массируют. Приятно.

Целует подбородок. Шею. Там, где самая нежная кожа. Присасывается. Метит.

Колени подгибаются. Он удерживает. Сильный. Намного сильнее, чем кажется.

Отстраняется. Смотрит. В темных глазах — огонь. Человеческий огонь желания.

— Завтра. Полночь. Там же, — говорит. Приказывает. — Не смей снова обмануть.

Где "там же"? Не знаю. Но киваю.

Отпускает. Отступает. Оправляет свое кимоно. Снова идеальный. Холодный. Будто ничего не было.

— И еще, — добавляет у двери. — Та твоя служанка. Которая однажды приносила письмо. Уволь её. Не люблю, когда слуги лезут в наши дела.

Какая служанка? Когда? Вчера?

Но киваю. Соглашаюсь. На что угодно соглашусь, лишь бы он ушел. Лишь бы остаться одной и попытаться понять, что произошло.

Уходит. Дверь закрывается беззвучно.

Опускаюсь на пол. Слабые ноги не держат. Между бедрами — влажно. Позорно влажно.

Касаюсь губ. Распухшие. Касаюсь шеи — там будет новая метка. Синяк-засос. Как у дешевой девки.

Но я и есть дешевая девка. Просто в дорогом кимоно.

Считаю вдохи, пытаясь успокоиться. Десять. Двадцать. Пятьдесят.

Кто он? Почему Нана пошла не к нему а к демону с его лицом? Или... Нана не знала? Или демон притворился им? Или он демон?

Слишком много вопросов. Голова кружится.

Встаю. Поправляю кимоно. Волосы... придется собрать как-то одной шпилькой. Он забрал остальные. Или я потеряла?

В коридоре — та же служанка с лицом-сливой.

— Госпожа Ивасаки ждет вас в главном зале, — говорит она. Смотрит на мои растрепанные волосы, но молчит. Профессионал.

Госпожа Ивасаки. Совсем забыла. Официальный визит.

Иду в главный зал. Считаю шаги — тридцать два.

Надо продержаться еще час. Улыбаться. Пить чай. Говорить о погоде.

А потом вернуться в дом Наны и попытаться понять — в какую паутину я попала.

И кто тот мужчина, от одного поцелуя которого теряю голову.

Демон?

Человек?

Или что-то среднее?

Утро.

О-Цуру еще не пришла — у меня есть пятнадцать минут, может двадцать. Выскальзываю из комнаты, иду к воротам. Кадзу уже там — чистит рикшу, натирает лак до блеска.

— Кадзу-сан, — зову тихо.

Он вздрагивает, оборачивается. На лице — удивление.

— Госпожа? Так рано? О-Цуру-сан еще не...

— Мне нужно на рынок. За шпильками. Вчера потеряла.

Киваю на растрепанные волосы — пришлось заколоть простой деревянной палочкой, нашла в ящике туалетного столика.

— Конечно, госпожа. Сейчас?

— Да. И еще... — понижаю голос, подхожу ближе. Он пахнет потом и мылом — утром мылся. — Сегодня в полночь. Мне нужно будет... в одно место.

— В чайный квартал? — спрашивает он. Обычный вопрос, но в глазах — понимание.

— Нет. В то место. Где... где я должна была быть позавчера.

Он молчит. Считаю его вдохи — три, четыре, пять. Потом кивает.

— Понял, госпожа.

— И Кадзу-сан... Никому. Даже О-Цуру.

— Конечно, госпожа.

В его голосе — усталость. Не первый раз хранит секреты Наны? Сколько тайных поездок было до меня?

Быстро собираюсь. Простое уличное кимоно, минимум грима. К тому времени как О-Цуру приходит с завтраком, я уже готова.

— На рынок? — удивляется она. — Но можно было послать слугу...

— Хочу сама выбрать. После вчерашнего... — трогаю шею, где новый засос прикрыт пудрой. О-Цуру понимающе кивает. — Я с вами.

На рынке шумно. Утренняя толпа — домохозяйки, слуги, торговцы. Лавка украшений в дальнем конце — тихая, дорогая. Хозяин — старик с руками ювелира, тонкими, с длинными пальцами.

— Госпожа Нана! — кланяется он. — Давно вас не видел. Что желаете?

Шпильки выложены на черном бархате. Считаю — тридцать видов. Простые деревянные, серебряные, с жемчугом, с нефритом.

Сначала тянусь к простым. Скромным. Как Мики выбрала бы — если бы вообще могла выбирать.

— Эти? — хозяин поднимает бровь. — Но они такие... обычные. Для вас есть кое-что получше.

Достает другой поднос. Золото. Кораллы. Перламутр.

— Сколько? — спрашиваю.

— О, не беспокойтесь. Как обычно — счет в дом Огуро.

Дом Огуро платит за все. Я могу взять что угодно.

Беру самые яркие. Золотые, с подвесками-колокольчиками. Будут звенеть при каждом движении. Вызывающие. Дорогие. Кричащие о статусе.

Мики никогда бы не взяла такие.

Но я больше не Мики.

— Прекрасный выбор, — одобряет хозяин. — Очень... заметные.

О-Цуру ждет снаружи с зонтом — солнце уже высоко, жарко. Идем через рынок. Она покупает персики — поздние, последние в сезоне. Морщинистые, но сладкие.

— Для вас нельзя, — говорит, когда я тянусь к одному. — Диета. Но вечером, после... может быть, кусочек.

После. После полуночной встречи. Если вернусь.

Обратно в доме — снова тренировки. Танцы с госпожой Танакой. Она щипает меня за бок.

— Похудела. Хорошо. Еще два дня диеты, и будешь как тростинка.

Музыка со слепым стариком. Пальцы помнят больше мелодий. Мышечная память крепнет.

Обед — три ломтика огурца, чашка прозрачного бульона, в котором плавает одинокий лист шпината. Раньше в борделе я не ела, потому что еда была — рис с плесенью, тухлая рыба, прокисший суп. Есть было нечего и невкусно.

Теперь еда как произведение искусства. Огурцы вырезаны в форме цветов. Бульон пахнет морем и лесом одновременно. Но порции... Три глотка, и все.

— Еще два дня, — утешает О-Цуру. — В столице, после встречи с министром, сможете есть нормально.

Если доживу до столицы.

Вечер приходит слишком быстро. О-Цуру готовит меня тщательнее обычного. Знает? Или просто чувствует мое волнение?

Черное кимоно с красными маками. Провокационное. На подоле маки превращаются в капли крови. Или наоборот?

Грим плотнее. Скрывает засос, но я знаю — он там. Горит под пудрой.

Новые шпильки в волосах. Звенят при каждом движении — дзинь-дзинь. Как колокольчики на кошачьем ошейнике.

— Вы особенно красивы сегодня, — говорит О-Цуру, отступая. — Особенный вечер?

— Просто посещение чайного домика, как просит госпожа Мори, — лгу.

Она кивает. Но в глазах — сомнение.

Одиннадцать вечера. Час до полуночи. Сижу у окна, смотрю на сад. Карпы в пруду спят. Или притворяются.

Считаю минуты. Шестьдесят. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.

Зачем еду? Он может быть демоном. Может убить. Выпить кровь, как ту настоящую Нану.

Но тот поцелуй...

Губы все еще помнят. Тело помнит. Между ног становится влажно от одного воспоминания.

Это желание Наны? Её тело помнит его?

Или мое? Мики, которая никогда не целовалась по-настоящему?

Не знаю.

Но еду.

Полночь без пятнадцати. Выскальзываю. Кадзу ждет. Молчаливый, серьезный.

— Готовы, госпожа?

Нет. Не готова. Но киваю.

Забираюсь в рикшу. Новые шпильки звенят — предательски громко в тишине.

Кадзу берет оглобли. Бежит. В темноте, освещенной только редкими фонарями.

Везет меня к нему.

К демону.

К мужчине.

К тому, кто целует так, что забываешь собственное имя.

Мики?

Нана?

Уже не помню, кто я.

Знаю только, что еду в полночь в неизвестное место к опасному мужчине.

И не могу остановиться.

Считаю удары сердца.

Сто двадцать в минуту.

Слишком быстро для страха.

В самый раз для предвкушения.

Кадзу бежит не в богатые кварталы. Сворачивает к фабрикам — вижу трубы, черные на фоне ночного неба. Дым поднимается даже ночью — некоторые производства не останавливаются. Похоже на дыхание спящих драконов. Или на души умерших, которые не могут найти покой.

Госпожа Мурасаки говорила — на фабриках люди умирают стоя. Падают в машины. Становятся частью производства. В ткани, которую производят, вплетены человеческие волосы. Правда? Ложь? В этом городе все переплетено.

Проезжаем поворот к моему старому кварталу. Там, за тремя улицами — бордель. На углу растет чахлое дерево. Под ним всегда сидит слепая кошка. Кормлю её. Кормила.

Что делает сейчас госпожа Мурасаки? Считает деньги? У нее странная привычка — облизывать большой палец перед тем, как отсчитывать купюры. Говорит, так они лучше чувствуются.

Не пойдет же она в полицию. "У меня в колодце Нана Рэй, а поддельная сбежала". Полицейский, жующий холодный рисовый шарик, посмотрит на нее, как на сумасшедшую. А я скажу — я настоящая. Покажу золотые шпильки. Кому поверят?

Вдруг там, в колодце — Мики? Всегда была Мики. А я — Нана, которая забыла себя, играя в бедную девочку? Мурашки — считаю, восемь холодных волн. Или девять? На девятой сбиваюсь.

Кадзу останавливается. Здание — три этажа, окна светятся неравномерно. Второй этаж — яркий свет. Первый — приглушенный. Третий — только одно окно, красноватое свечение. Как глаз. Смотрит.

У дверей курят мужчины. У одного трубка из слоновой кости — вырезана в форме женской ноги. Странный выбор. У другого — обычная бамбуковая, но дым фиолетовый. Опиум? Или что-то экзотичнее?

Игорный дом. Все знают, но никто не говорит. Как про любовницу отца. Как про безумие матери. Как про то, что в колодце.

На крыльце — он.

Волосы в хвосте. Черная лента. Шелковая? Нет, бархат. Маленькая деталь, но важная. Бархат не скользит. Держит крепче. Как его объятия вчера? Или это было не вчера? Время течет странно с тех пор, как я стала не-собой.

Хочется выдернуть ленту. Медленно. Считая обороты — три, четыре, пять. Волосы рассыплются по плечам. Будут пахнуть... Табаком

Черное кимоно. На спине вышивка — черное на черном. Виден только при движении. Феникс.

Подхожу. Шпильки звенят — дзинь-дзинь-дзинь.

— Пришла, — говорит он.

Молчу.

— И вовремя. Редкое качество для женщины, которая обманывает.

Молчу.

— Сегодня неразговорчива? Задумала побег? Предательство? Убийство? Или потеряла дар речи от моей красоты?

Он прав.

Этот мужчина — движущаяся красота. Опаснее.

— Маки тебе идут, — говорит он. Пальцем обводит узор на моем плече. Не касается — почти. Но чувствую жар. — Красные на черном. Как закат на воде мертвого озера. Шпильки новые. Золотые колокольчики.

Касается одной. Звенит. Звук долгий, тянется, как стон.

— Нравится? — спрашиваю. Голос не мой. Ниже. Увереннее.

— Хочется выдернуть. По одной. Считая. Ты любишь считать, я заметил. Вчера считала мои поцелуи.

Заметил. Что еще заметил?

— Пойдем. Не здесь. У меня свой вход. Для особых... гостей.

Ведет в сад. Маленький, не ухоженный. Бамбук растет как попало. Дорожка заросла травой. Но есть в этой запущенности своя красота. Дикая. Настоящая.

Потом — темный ход. Узкая лестница вверх. Считаю ступени — двадцать три. Коридор. Темный, только одна свеча в конце.

Смотрю на спину. Широкие плечи под шелком. Узкая талия. Походка... как он двигается? Как дым? Как вода? Как хищник, уверенный в своей территории.

Хвост покачивается при ходьбе. Хочется схватить. Дернуть. Имею ли право? Нана имела бы?

Может, да. Может, они любовники. Были. До того, как она встретила демона.

Или он и есть демон, просто прячет красные глаза?

Темная лестница. Двадцать три ступени. На тринадцатой — скрип. Запомнить. Для побега? Или возвращения?

Продолжаю смотреть на хвост. Покачивается. Гипнотически. Как маятник. Как приманка удильщика.

В борделе был клиент с длинными волосами. Душил ими девочек. Нежно. Любовно. Говорил — самая интимная смерть. Не выдержал и убил одну. Его повесили.

— Мой игорный дом. Одно из предприятий. Другие... разнообразнее.

Что разнообразнее игорного дома? Опиумные притоны? Торговля телами? Душами?

Дверь резная. Дракон ест свой хвост. Уроборос. Вечность.

— Готова? — спрашивает он, положив руку на дверную ручку.

К чему готова? В борделе готовность означала раздвинуть ноги и думать о чем-то другом. Здесь не знаю. К смерти настоящей Мики? К рождению поддельной Наны? К чему-то, для чего у меня нет слов?

— Да. — Удивительно, как легко лгать.

Его пальцы на дверной ручке — длинные, с ухоженными ногтями.

— Лжешь, — говорит он, пропуская меня вперед. Его дыхание касается моей шеи — теплое, с запахом табака и чего-то металлического. — Но лжешь красиво. Как все, что ты делаешь.

Комната. Не японская. Ковры с узорами, которые двигаются, если смотреть боковым зрением. Или это саке в голове? Еще не пила, но уже кружится.

Диван. Европейский. Красный бархат. Как кровь. Как маки на моем кимоно. Как губы после поцелуя.

— Вино. Португальское. — Он наливает густую темную жидкость. Движения неспешные, выверенные — поворачивает графин, чтобы не пролить ни капли, уровень вина в обоих бокалах идеально одинаковый. — Контрабанда, естественно. Официально ввоз запрещен. — Подает мне бокал, наши пальцы соприкасаются на мгновение, его рука горячая, сухая. — Но ты умеешь хранить секреты, правда, Нана?

Вино густое, тягучее. Оставляет следы на стенках бокала.

Он садится на диван, закидывает ногу на ногу. Жест европейский, неяпонский.

Смотрит не отрываясь. Взгляд тяжелый, проникающий под кожу. В руке покачивает бокал. Вино колышется, отбрасывает кровавые блики на его лицо.

— Почему пришла в этот раз?

Молчу. Считаю удары сердца. Пятнадцать. Двадцать. На двадцать пятом отвечаю:

— Тебя хочу.

Правда. Самая честная за сегодня. За вчера. За всю жизнь Мики-Наны.

Он моргает. Медленно. Как кошка. Или как ящерица. Что-то нечеловеческое в этом движении век.

— Интересно. Ты стала... другой. Острее. Честнее. Опаснее. Что произошло той ночью? Кроме очевидного.

Очевидного? Смерть Наны очевидна? Или что-то другое?

В углу комнаты — аквариум. Не заметила сразу. Рыбы плавают. Черные, с красными плавниками. Как маки. Как кровь. Как все в этой комнате.

Одна рыба плавает отдельно. Золотая. Единственная. Остальные избегают её. Почему?

Изгой? Королева? Жертва?

Как я.

Он подходит. Протягивает бокал. Вино темное, как старая кровь. Пью. Горькое. Неправильное. Саке проще — рисовая вода, понятная. Это чужое, европейское, как диван под нами.

Видит мою гримасу. Забирает бокал. Выпивает залпом — горло двигается, считаю глотки — три. Ставит бокал. Звук хрусталя о дерево — как колокольчик.

Дергает мое кимоно. Резко. Ткань сползает с плеча. Дорогая ткань! Но мысль тонет, потому что его губы на моей шее. Зубы. Кусает — не играя. Метит. Как животное метит территорию.

Голова кружится. Дыхание... где дыхание? Застряло где-то между вдохом и криком.

Между ног — жар. Мокро. Сразу. Как? В борделе нужно было терпеть, ждать, притворяться. А тут — тело само, без спроса.

Хватаю его волосы, срываю ленту. Черный шелк рассыпается по моим пальцам — прохладный, скользкий. Пахнет дымом и мужчиной. Зарываюсь глубже, тяну — хочу причинить боль? Удержать?

Он рычит в мою шею — вибрация проходит по позвоночнику вниз, туда, где уже пульсирует.

Толкает на диван. Падаю. Красный бархат царапает голую кожу. Кимоно задирается — холодный воздух на бедрах, потом его горячая ладонь. Тяжелая. Гладкая. Ползет змеей вверх, раздвигает ноги — сопротивляюсь? Нет, помогаю. Тело помогает.

Он над мной — черная птица. Ворон. Демон в человеческом теле. Или человек с душой демона.

Пальцы находят мокрое. Позорно мокрое. Но ему нравится — вижу по глазам. Зрачки расширены.

Пальцы скользят по складкам — считаю касания: одно, два, слишком легкие, дразнящие. На третьем — проникает внутрь. Один палец. Длинный. Изгибается, ищет что-то. Находит — искры за веками, спина выгибается.

— Тихо, — шепчет он, хотя я молчу. Или стону? Не слышу себя.

Второй палец. Растягивает. Неудобно — хочется сжаться, вытолкнуть. Но он двигает ими — внутрь-наружу, медленно.

Большой палец находит то место сверху — маленькую горошину, которая пульсирует. Трет по кругу. Считаю: три круга вправо, три влево.

Слишком много. Пытаюсь отодвинуться — некуда, диван держит. Он держит. Свободной рукой прижимает мое бедро. Продолжает. Пальцы внутри ускоряются, снаружи — медленные круги, пытка.

— Не могу, — выдыхаю. Что не могу? Терпеть? Кончить? Быть Наной?

Убирает пальцы. Пусто. Обидно пусто. Слышу шорох — его кимоно. Потом его тяжесть — накрывает меня. Волосы падают вокруг лица — черная завеса, отделяющая от мира.

Толкается нетерпеливо внутрь. Большой. Больше, чем пальцы. Больше, чем те мужчины до.

Растягивает — жжет. Нет, тянет. Приятно тянет. Тело раскрывается, принимает. Глубже. Еще глубже. Упирается во что-то внутри.

Целует — глотает мой стон.

Соединены. Сверху — губы. Снизу — тела. Круг. Змея, кусающая хвост. Вечность в моменте.

Замирает. Смотрит на меня — зрачки огромные. Дышит часто — считаю: пятнадцать вдохов за десять секунд.

— Двигайся, — приказывает, отрываясь от губ.

Как? Но бедра знают. Подаются вверх, навстречу. Он стонет — низко, горлом. Начинает двигаться в ответ. Медленно сначала — выходит почти полностью, мучительно медленно входит обратно. Считаю толчки: пять, десять, пятнадцать.

На двадцатом ускоряется. Глубже. Жестче. Бьется во что-то внутри — больно? Хорошо? Больно-хорошо. Каждый толчок выбивает воздух. Или стоны. Или имя, которое не знаю чье.

Хватаюсь за его плечи. Ногти впиваются в кожу через шелк — он шипит, но не останавливается. Наоборот — еще жестче. Будто мои ногти — разрешение.

Внутри что-то закручивается. Тугая спираль в животе. С каждым толчком — туже. Как та игрушка с пружиной — заводишь-заводишь, потом отпускаешь, и она прыгает.

— Не надо, — хнычу. Слишком. Слишком тугая спираль. Сейчас порвется что-то.

Он находит то место сверху снова. Трет большим пальцем — грубо, быстро. Спираль дергается. Еще толчок внутрь, еще круг пальцем.

Рвется.

Взрыв начинается в животе. Расходится волнами — вверх к груди, вниз к пальцам ног. Тело выгибается, сжимается вокруг него. Внутри все пульсирует — считать? Невозможно. Слишком быстро. Слишком много.

Кричу? Молчу? Не знаю. Знаю только — он все еще двигается, продлевает. Каждый толчок — новая волна. Пять волн? Десять? Сбилась.

Потом — его стон. Выходит резко. Горячее на животе, на бедре. Вижу — голова запрокинута, на шее вены вздулись. Красивый в своем освобождении.

Падает рядом. Тяжело дышит. Я тоже. Синхронно — вдох-выдох, вдох-выдох. Как одно существо.

Между ног — пульсирует. Приятная боль. Или болезненное удовольствие. Мокро — от меня, от него, от нас.

Первый раз. Не первый секс. Первый раз, когда тело сказало "да" громче страха. Первый раз, когда хотелось не сбежать, а остаться. Раствориться.

Лежим молча. Бок о бок. Не касаясь. Как два утопленника, выброшенных на берег.

На бархате — мокрое пятно. Доказательство. Улика. В борделе госпожа Мурасаки проверяла простыни. Считала пятна. Вычитала за стирку.

Здесь — другие правила. Другая жизнь. Другая я.

— Интересно, — говорит он наконец. Голос хриплый. — Ты точно Нана?

Сердце проваливается. Узнал?

— А кто же еще? — спрашиваю. Легко. Игриво. Как научилась за эти дни.

— Не знаю, — он поворачивается, смотрит. В глазах — что-то новое. Не подозрение. Любопытство? — Но ты другая. Лучше. Живее. Как будто проснулась.

Или умерла и воскресла. В чужом теле. С чужим именем.

— Люди меняются, — говорю.

— Да, — соглашается он. Протягивает руку, накручивает мои волосы на палец. Считаю обороты — три, четыре. — Особенно после встречи со смертью.

Что он знает? Или мысли вслух.

Встает. Легко, как хищник. Кимоно открыто. Вижу шрамы на груди — три тонких белых линии, параллельных. Старые. Кто оставил? Женщина? Мужчина? Демон?

Подходит к аквариуму. Смотрит на золотую рыбку.

— Она одна. Остальные — черные. Они ее ненавидят. Потому что она другая. И хотят ее съесть. Потому что она золотая.

Говорит о рыбе. Но смотрит на мое отражение в стекле.

Подходит. Вкладывает что-то мне в руку. Холодное. Сережка. Маленькая, с черным камнем. Оникс?

— Носи. Всегда. Министр любит подарки. Но не любит, когда его игрушки помечены другими.

— Я не игрушка.

Слова вырываются сами. Дерзкие. Глупые. Слова Мики.

Он улыбается.

Одеваюсь. Руки дрожат. Шпильки звенят. Не могу заколоть волосы — пальцы не слушаются. Он подходит сзади. Забирает шпильки. Сам собирает мои волосы. Движения точные, быстрые. Профессиональные? Кто учил его собирать женские прически?

— Все, — говорит. Подталкивает к двери. — Кадзу ждет.

Кадзу ждет. Молчаливый, как могила. Усаживает в рикшу. Бежит.

Считаю фонари. Сто. Двести. На триста первом сбиваюсь.