Любимая таю императора (Вера Ривер) читать бесплатно онлайн полную версию книги

Клан Хара

— Хара, — затягивается она. Дым выходит кольцами. Три кольца. Четыре. — Клан старый. Очень старый. Богаче императора были, говорят. Сто тридцать поместий. Двести тысяч коку риса в год. Может, больше.

Откидывается на подушку. Трубка в зубах. Золото блестит.

— Огуро с ними соперничали. Десятилетиями. Сначала за земли в западных провинциях. Потом за право торговли с китайцами. Потом за что-то ещё. Всегда что-то. Дважды чуть до войны не дошло. Первый раз — из-за спорной границы. Второй — из-за оскорбления на приёме у даймё.

Считаю затяжки. Раз. Два. Семь.

— Но Император запретил, — продолжает она. — Прямой указ. «Кто поднимет меч на соседа — лишится головы». Ясно? Ясно. Мир продержался сорок лет. Сорок долгих лет они смотрели друг на друга через границу, скрипели зубами, но не трогали.

Ещё затяжка.

— А потом Хара решили взять не мечом, а хитростью. У них была девочка. Красивая. Очень красивая. Из боковой ветви рода. Обучили её всему — музыке, поэзии, искусству спальни. Три года обучали. Или пять? Долго. Потом ввели ко двору. Император увидел — влюбился. Сделал наложницей. Не главной, но близкой. Очень близкой.

Пепел падает на стол. Она смахивает его ладонью.

— План был простой. Девочка отравит императрицу. Медленно, чтобы похоже на болезнь. Император, в горе, возьмёт эту девочку главной женой. Хара получат прямой доступ к трону. Через двадцать лет, может, их человек станет императором. Хороший план. Почти сработал.

Смотрю на её лицо. На морщины. На усмешку.

— Но императрица оказалась не дурой, — говорит госпожа Мурасаки. — У неё были свои шпионы. Свои люди. Узнала всё. Рассказала мужу. Император... — пауза. Долгая. — Император разозлился. Очень разозлился. Знаешь, что он сделал?

Мотаю головой.

— Вызвал Огуро. Старого врага Хара. И сказал: «Одна ночь. С заката до рассвета. Делай что хочешь. Закон не действует». Понимаешь? Дал разрешение на резню. Официальное разрешение.

В животе холодеет.

— Огуро не медлили, — продолжает она. — Собрали всех самураев. Двести человек. Триста. Точно не знаю. Ночью ворвались в главное поместье Хара. Резали всех. Мужчин, женщин, детей. Даже слуг не пощадили. Говорят, кровь текла ручьями. Буквально. По ступеням, по дорожкам в саду.

Трубка погасла. Она снова закуривает.

— К рассвету от клана Хара ничего не осталось. Ну, почти ничего. Кто-то успел сбежать. Немного. Очень немного.

Молчание. Долгое.

— Монеты собрали, — говорит она. — Переплавили. Говорят, из серебра Хара сделали статую Будды для храма в Киото. Искупление, — Усмехается. — Но некоторые монеты всплывают. Редко. Очень редко. Как эта, у тебя.

Смотрит на мой рукав, где спрятана монета.

— Так что если у тебя есть монета Хара, — говорит она медленно, — значит, тот мужчина... он из тех, кто выжил. Или из тех, кто помог им выжить. Или просто нашёл в старом кладе. Кто знает?

Встаёт. Идёт к двери. Открывает.

— Иди, Мики. И не возвращайся. Ты притащила сюда беду один раз. Не надо второго.

Встаю. Разговор окончен. Гребень отдан. Информация получена. Пора уходить.

— Стой, — говорит госпожа Мурасаки.

Замираю у двери. Рука на раме сёдзи.

— Это из-за меня ты теперь ничем не нуждаешься, — продолжает она. — Я тебя Наной сделала. Гребня мало. Нужно ещё кое-что.

Оборачиваюсь медленно. Смотрю на её лицо. На золотые зубы. На жадные глаза.

— Я уже заплатила, — говорю ровно. — Гребень дорогой. Вы сами сказали.

— Гребень — за информацию, — парирует она. — А вот за то, что я рот держала все эти месяцы... за то, что не рассказала, как Нана Рэй на дне колодца лежит... за это надо отдельно заплатить.

Молчу. Считаю до десяти. До двадцати.

— Что вы хотите?

— Не деньги, — машет рукой. — Деньги мне не нужны. А вот кое-что другое...

Встаёт. Идёт к двери. Открывает. Кричит в коридор:

— Мэй! Иди сюда! Живо!

Шаги. Лёгкие. Детские. Топ-топ-топ по половицам.

В дверях появляется девочка.

Маленькая. Семь лет. Может, восемь — трудно понять, худая очень. Кости торчат под тонким хлопковым кимоно. Волосы чёрные, прямые, острижены неровно, будто кто-то резал в темноте, на ощупь. Глаза большие, слишком большие для лица. Карие. Испуганные. Смотрят в пол.

Стоит, сжавшись. Руки сложены на животе. Пальцы переплетены так крепко, что костяшки побелели.

На шее верёвочный след. Старый. Побелевший. Кто-то душил её. Или вешал? Выжила, значит.

— Вот, — говорит госпожа Мурасаки, указывая на девочку, как на товар на рынке. — Купила три недели назад. У торговца. Тот её из деревни привёз. Сирота. Родители умерли — чахотка. Или голод. Какая разница?

Обхожу девочку. Разглядываю. Она не поднимает глаз. Дрожит мелко — вижу, как плечи трясутся.

— Зачем она мне? — спрашиваю.

— Обучишь, таю сделаешь. Или просто служанкой оставишь. Неважно. Главное — из моего дома вышла. Значит, качество. Мои остальные девочки в цене поднимутся. «Смотрите, даже Нана Рэй к госпоже Мурасаки за людьми ходит!»

Понимаю.

Смотрю на девочку снова. Она всё ещё в пол глядит.

— Наверное, она тупая, — говорю. — Или неловкая. Раз вы её отдаёте просто так. Что с ней не так?

— Ничего! — возмущается Мурасаки. — Умная девочка! Быстро учится! Уже неделю здесь — уже полы моет без разводов! Бельё стирает! Воду носит — не капли не прольёт!

Чем больше хвалит, тем больше понимаю — девочка бесполезная. Иначе не отдавала бы.

— Значит, точно бесполезная, — говорю вслух. — Раз вы так расхваливаете.

Госпожа Мурасаки открывает рот. Закрывает. Смотрит на меня долго. Странно смотрит.

— Это не ты, Мики, — говорит медленно. — Где твой забитый взгляд? Тот, что в пол? Где твоё «да, госпожа, конечно, госпожа, как скажете, госпожа»? — Качает головой.

Молчу. Она права. Старая Мики молчала бы. Брала бы что дают. Кланялась бы в ноги.

Но я больше не Мики. Не знаю, кто я. Но не она.

Смотрю на девочку. Она всё ещё дрожит. Бедняжка. Напугана до смерти.

Думаю быстро. Рэн спросит — где была? Что делала? Нужна причина. Хорошая причина.

«Ездила выбирать служанку для обучения» — сойдёт. Правдоподобно. Нана Рэй могла бы так поступить. Инвестиция в будущее.

— Беру, — говорю. — Пусть будет.

Девочка вздрагивает. Первый раз поднимает глаза. Смотрит на меня — секунду, не больше. Потом снова в пол.

Госпожа Мурасаки довольно кивает:

— Вот и славно! Мэй, собирай вещи. Быстро!

Девочка убегает. Слышу топот ног по коридору.

Мурасаки садится обратно. Закуривает трубку снова. Молчит долго. Дым поднимается кольцами.

— Слухи ходили, — говорит наконец тихо. — Уже после резни. Когда кровь высохла, когда трупы закопали.

— Какие слухи?

— Что никакого отравления не было.

Замираю.

— Как это — не было? Вы же сами сказали...

— Я сказала официальную версию, — перебивает она. — То, что всем объявили. Но на улицах... в тавернах... в публичных домах... шептались по-другому.

Наклоняюсь вперёд:

— Говорите.

— Говорили, что императрица не болела, — продолжает Мурасаки. — Что девочка — та, Юки — ничего не подсыпала. Что её подставили. Специально. Кто-то подложил яд в её комнату. Кто-то рассказал императрице «правду». Кто-то устроил всё так, чтобы Хара обвинили. А император дал добро на резню.

Кровь стучит в висках.

— Кто? — спрашиваю. — Огуро? Это они подставили?

Мурасаки пожимает плечами:

— Не знаю. Может, они. Может, кто-то другой. У богатых всегда много врагов. Хара были слишком сильны. Слишком влиятельны.

— Но если это правда... — начинаю.

— Если это правда, — перебивает она, — то клан Хара уничтожили за преступление, которого не совершали. — Затягивается.

Молчу.

— Это просто слухи, — говорит Мурасаки. — Может, правда. Может, сплетни. Кто теперь узнает? Все мертвы. Или молчат. Молчание куплено золотом. Или страхом.

Топот ног. Мэй возвращается. В руках маленький, тощий узелок. Всё её имущество, видимо.

— Готова, госпожа, — шепчет она.

Встаю. Беру девочку за руку. Холодная рука. Маленькая.

— Идём.

У двери оборачиваюсь:

— Спасибо. За информацию.

— Не благодари, — отвечает Мурасаки. — Просто... будь осторожна. Ты влезла в игру, правил которой не знаешь.

Выхожу. Мэй семенит рядом. Кадзу ждёт у рикши. Видит девочку. Приподнимает брови, но не спрашивает. Умный.

— Домой, — говорю.

— Слушаюсь, Нана-сама.

Сажусь в рикшу. Мэй втискивается рядом. Прижимается к стенке. Узелок на коленях.

Кадзу берётся за оглобли. Трогается. Считаю удары сердца. Раз. Два. Семь. Одиннадцать.

Девочка рядом дрожит. Кладу руку на её плечо. Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Не бойся, — говорю тихо. — Теперь ты со мной. Никто не обидит.

Рикша катит по улицам. Мимо лавок. Мимо храмов. Мимо людей, которые кланяются, увидев золотое кимоно.

Нана Рэй возвращается домой. С новой служанкой. И со старой тайной, которая может всех нас убить.

Рикша останавливается у ворот. Кадзу опускает оглобли — медленно, аккуратно, как всегда. Дерево скрипит тихо. Один раз. Два.

— Приехали, Нана-сама, — говорит он, не глядя на меня. Смотрит в сторону. Вежливо.

Не смотрит на меня. Смотрит в сторону, на дерево ворот, на камень ограды. Куда угодно, только не в лицо. Вежливость слуги, знающего своё место.

Выхожу из рикши. Придерживаю край кимоно. Ткань тяжёлая, цепляется за порог, норовит зацепиться. Протягиваю руку Мэй. Девочка смотрит на эту руку. Секунду, две, три. Потом осторожно, двумя пальцами, берётся. Пальцы холодные, влажные от пота страха.

— Иди, — говорю тихо. — Не бойся.

Она вылезает из рикши, неловко цепляясь за край. Узелок с вещами прижимает к груди обеими руками. Маленький узелок. Жалкий. В нём, наверное, одно запасное кимоно. Или даже не целое — обноски.

Ворота открыты. Не распахнуты, а приоткрыты. Щель шириной в ладонь, не больше. За ней темнота двора, не рассеянная утренним солнцем. Оттуда тянет прохладой, сыростью земли. Пахнет мокрой землёй, мхом, водой. Садовник, должно быть, поливал ещё на рассвете, когда я уезжала.

Делаю шаг к воротам. Мэй семенит рядом. Топ-топ-топ маленькими ногами в дешёвых соломенных сандалиях. Даже не таби. Босые ступни в сандалиях. На пятках мозоли.

В проёме вырастает фигура. Рэн.

Он стоит, прислонившись плечом к воротному столбу. Непринуждённо, почти лениво. Руки скрещены на груди. Кимоно на нём тёмно-синее, простое, рабочее. Без гербов, без вышивки. Волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились, падают на лицо, прилипают к виску. Он не поправляет их. Или не замечает. Или просто не считает нужным.

Смотрит на меня. Молча. Долго. Слишком долго.

Я останавливаюсь. Инстинктивно отмеряю расстояние. Раз. Два. Три шага между нами. Безопасная дистанция для разговора. Или нет? Не знаю больше, какая дистанция безопасная с ним.

— Доброе утро, Рэн-сан, — произношу.

Голос ровный, спокойный, отрепетированный. Голос Наны Рэй, который звучит одинаково, говорит ли она с императором или с торговцем рыбой.

— Извини, что ушла без предупреждения. Мне нужно было съездить по делам.

Он не отвечает. Продолжает смотреть. Взгляд скользит — с моего лица на Мэй, потом обратно. На узелок в её руках. На наши сплетённые пальцы — мою руку, держащую её маленькую холодную ладошку.

— По делам, — повторяет он наконец. Голос низкий. Без интонации. — В такую рань. Без сопровождения. Без предупреждения.

— Да, — киваю. — Ездила за служанкой. Новой служанкой. Для обучения.

Показываю на Мэй. Девочка сжимается. Опускает голову ниже — подбородок почти касается груди. Дрожит мелко. Я чувствую эту дрожь через наши соединённые руки.

Рэн смотрит на неё. Долго. Считаю секунды его взгляда. Пять. Семь. Десять. Потом снова на меня.

— Служанка, — говорит он медленно. — Из Симбара, из притона.

Замираю. Он узнал. Конечно, узнал. Эти дешёвые благовония из опилок и рыбьего клея — они въедаются в одежду, в волосы. Их ни с чем не спутать.

— Да, — признаюсь. Нет смысла врать. — Оттуда.

— Понятно, — кивает он. Отстраняется от столба. Выпрямляется. — Проходите. Госпожа Мори ждёт. Она... беспокоилась.

Последнее слово звучит странно. С нажимом. «Беспокоилась» — или злилась? Или что-то ещё?

Прохожу мимо него. Наши плечи почти касаются — я чувствую тепло его тела, запах — мужской, чистый, с лёгким оттенком стали. От меча, наверное. Или просто от него.

Не оборачиваюсь. Иду дальше. По каменной дорожке. Мимо карликовых сосен. Мимо каменного фонаря, покрытого мхом с северной стороны. Но чувствую его взгляд. На спине. Он смотрит, как я ухожу. Смотрит и думает. О чём?

Понимаю вдруг, ясно и холодно — он больше мне не верит. Если вообще когда-то верил. Каждое моё слово теперь будет взвешивать. Каждый поступок. Каждый взгляд.

Доверие — хрупкая вещь. Как фарфоровая чашка. Разбить легко. Склеить невозможно. Даже если соберёшь все осколки, даже если скрепишь золотым лаком в технике кинцуги — трещины останутся. Навсегда.

Ворота за спиной закрываются. Скрип. Лязг засова. Два звука. Окончательные.

Иду по коридору к главной комнате. Мэй плетётся следом. Слышу её дыхание — частое, прерывистое. Испугана. Новое место. Незнакомые люди. Я помню это чувство. Когда меня привели в бордель. Мне было пять. Или шесть? Не помню точно.

У двери останавливаюсь. Поправляю кимоно, ворот, пояс. Проверяю, на месте ли монета в рукаве. На месте.

Оборачиваюсь к Мэй:

— Стой здесь. Молчи. Не двигайся. Поняла?

Она кивает. Быстро. Несколько раз подряд. Узелок прижимает ещё крепче.

Отодвигаю сёдзи. Вхожу.

Госпожа Мори сидит у окна. Спиной к двери. Смотрит в сад. Веер в руке закрытый. Постукивает им по ладони. Тук. Тук. Тук.

— Нана-сама, — произносит она, не оборачиваясь. — Как хорошо, что вы соизволили вернуться. Мы так волновались. Искали повсюду.

Ложь. Конечно, ложь. Просто злится, что я исчезла без разрешения.

— Прошу прощения, — говорю, кланяясь. Низко. Под сорок пять градусов. — Мне нужно было съездить по срочному делу.

— По срочному делу, — повторяет она. Всё так же не оборачивается. — В шесть утра. На рикше. Куда именно?

— За служанкой. Новой служанкой для обучения.

Наконец оборачивается. Медленно. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Глаза холодные.

— Служанкой, — говорит она. — У вас уже есть О-Цуру. Верная, обученная, знающая все ваши привычки. Зачем вам ещё одна?

— Нужна молодая. Которую я обучу сама. Под себя.

— Покажите.

— Что?

— Покажите эту служанку.

Иду к двери. Открываю. Мэй стоит там, где оставила. Не шелохнулась. Статуя. Или пугало.

— Входи, — говорю.

Она медленно переступает порог. Семенит внутрь. Останавливается рядом со мной. Голова опущена. Руки с узелком дрожат.

Госпожа Мори смотрит. Долго. Веер замирает.

— Это? — наконец спрашивает она. — Эта замухрышка? Эта худая, грязная, запуганная мышь?

— Она молодая. Обучаемая. Послушная.

— Она бесполезная, — обрывает госпожа Мори. — Вы потратили утро на эту... эту... — Слов не хватает. Или брезгливость мешает. — Почему вы не посоветовались? Не спросили разрешения? Вы думаете, вы вольны делать что угодно?

Молчу три секунды. Пять. Семь. Потом говорю медленно, чётко:

— У всех таю есть ученицы. Девочки, которых они растят, обучают, готовят. Это традиция. Это часть образа. Нана Рэй без ученицы выглядит странно. Неполноценно.

Госпожа Мори встаёт. Подходит ближе. Останавливается в двух шагах. Смотрит сверху вниз.

— И ещё, — продолжаю я, не отводя взгляда. — Скоро поездка во дворец Императора. Туда нужна маленькая служанка. Незаметная. Такая, которая может пройти куда угодно. Которую никто не видит. Дети — лучшие шпионы. Они везде проникают. Всё слышат.

Это приходит в голову внезапно. Но звучит правдоподобно. Даже убедительно.

Госпожа Мори молчит. Веер раскрывается. Закрывается. Раскрывается. Закрывается. Три раза. Четыре.

— Шпион, — повторяет она наконец. — Вы хотите сделать из этой замухрышки шпиона.

— Да.

Ещё пауза. Долгая. Считаю удары сердца. Двадцать три. Двадцать четыре.

— Хорошо, — говорит госпожа Мори. Веер щёлкает, складываясь окончательно. — Пусть остаётся. Но вы отвечаете за неё. Обучение. Поведение. Ошибки. Всё на вас. Поняли?

— Поняла.

— Тогда идите. Мойте эту... девочку. Она воняет нищетой.

Кланяюсь. Хватаю Мэй за руку. Выходим.

В коридоре Мэй наконец поднимает голову. Смотрит на меня снизу вверх. Большие глаза. Благодарные? Испуганные? И то, и другое.

— Спасибо, госпожа, — шепчет она. — Спасибо, что...

— Молчи, — обрываю я. — И запомни. Ты здесь не для благодарностей. Ты здесь работать. Понятно?

Кивает. Быстро. Веду её к служебному крылу. Где комната О-Цуру.

О-Цуру встречает нас у двери своей комнаты. Видит Мэй.

— О-Цуру, — говорю. — Это Мэй. Новая служанка. Помой её. Одень во что-нибудь приличное. Накорми. Потом приведёшь ко мне. Будем обсуждать обязанности.

— Слушаюсь, Нана-сама, — кланяется О-Цуру.

Отдаю ей Мэй. Девочка оглядывается на меня — один раз, быстро. Потом покорно идёт за О-Цуру.

Остаюсь одна в коридоре.