Любимая таю императора

Кицунэ

Кицунэ

Утро отъезда. Смотрю вверх на пепельное небо и понимаю, что к полудню пойдёт дождь. Воздух сырой, тяжёлый, он пахнет мокрой землёй и гниющими листьями камфорного дерева во дворе.

Стою у повозки и считаю узлы с вещами. Три. Четыре. Пять. О-Цуру ходит вокруг, проверяет крышки корзин, поправляет верёвки, трогает ткань на узлах. Она делает это привычно и уверенно, как человек, который всю жизнь готовит господ к путешествиям.

Рэн помогает седлать лошадь. Кобыла серая, с белым пятном на лбу, которое напоминает молодой месяц. Она переступает с ноги на ногу, фыркает. Рэн затягивает подпругу, проверяет ремни, проводит рукой по шее. Лошадь успокаивается под его ладонью.

И тут раздаётся крик.

Высокий, пронзительный, он летит из дома и ударяет в сырой утренний воздух. Я бегу, не думая. Каменная дорожка стучит в подошвы. Пролетаю мимо фонаря, мимо мокрых кустов, запрыгиваю на веранду. Доски под ногами отзываются знакомыми скрипами. Третья. Седьмая. Одиннадцатая.

В коридоре на полу лежит Мэй. Под ней расползается кровь. Её много, и она быстро находит щели между отполированными досками. Алая жидкость выглядит чужеродно на тёплом золотистом дереве, как пролитая краска.

В правой руке Мэй сжимает осколок. Большой, острый, изогнутый, как коготь. Я сразу узнаю его. Ваза эпохи Муромати из токонома, та самая, которую госпожа Мори хранит как реликвию. Сейчас от неё остались только куски, разбросанные по полу белыми осколками.

— Я хотела протереть пыль! — рыдает Мэй сквозь слёзы. — Там было так пыльно! Я думала, пока вы собираетесь, я успею! Но она выскользнула! Разбилась! Я хотела собрать осколки, но порезалась! Глубоко!

Она держит левую ладонь раскрытой. Порез идёт через всю ладонь от основания большого пальца к мизинцу. Я вижу мясо. Вижу, как кровь выталкивается толчками. Раз. Два. Три. Я ловлю этот ритм и чувствую тошноту.

О-Цуру уже рядом. Она прижимает тряпку к ране. Ткань темнеет мгновенно, становится тяжёлой и мокрой. Кровь проходит насквозь.

— Нужен лекарь, — говорит О-Цуру. — Срочно. Рана глубокая. Может быть задета жила.

В дверях появляется Рэн. Он оценивает ситуацию одним взглядом. Кровь. Осколки. Мэй. Ваза.

— Я приведу лекаря. Десять минут.

Он исчезает быстро. Я слышу топот по дорожке, потом хлопок ворот.

Через несколько секунд по коридору идут другие шаги. Медленные, размеренные. Я узнаю их раньше, чем вижу хозяйку.

В дверях стоит госпожа Мори. Она смотрит на осколки, потом на кровь, потом на Мэй. Шрам на её лице становится почти белым. Так бывает только при сильном гневе.

— Ваза эпохи Муромати, — произносит она тихо, почти шёпотом, и от этого страшно. — Самая ценная вещь в этом доме. Ей было двести лет.

— Простите! — Мэй пытается поклониться, но О-Цуру удерживает её. — Я заплачу! Отработаю!

— Чем заплатишь? — Госпожа Мори делает шаг вперёд. Потом ещё один. — Твоей жизни не хватит на такую вазу. Десяти не хватит.

Лекарь приходит быстро. Старик с седой бородкой пахнет травами и рисовым вином. Он опускается рядом с Мэй, берёт её руку осторожно, как птицу. Начинает шить. Я считаю стежки вместо того, чтобы смотреть на иглу. Пятнадцать. Шёлковая нить блестит в утреннем свете. Мэй лежит тихо, бледнеет. Губы искусаны до крови, но она не кричит.

— Повязку менять два раза в день, — говорит лекарь, выпрямляясь. — Руку держать неподвижно минимум неделю. Никаких нагрузок, иначе швы разойдутся.

Я плачу ему щедро, почти не торгуясь. Он кланяется и уходит. Запах трав ещё держится в воздухе, смешивается с железным запахом крови.

Смотрю на Мэй, на её перевязанную руку. На О-Цуру, которая собирает осколки в тряпицу. На госпожу Мори, у которой шрам так и не возвращает обычный цвет.

Мэй должна ехать с нами. Теперь не может. Рука не выдержит тряску, кровь пойдёт снова. Оставить её не с кем. В доме нет слуг, кто согласится, кроме О-Цуру, а О-Цуру нужна мне.

Подхожу к госпоже Мори.

— Нужно поговорить. Наедине.

Она смотрит холодно, но кивает. Мы идём в её комнату. Там пахнет сухими травами и старой бумагой. На стене висит свиток с каллиграфией, чернила выглядят свежими.

— Мэй не может ехать, — говорю сразу. — Рука. И оставить её не с кем.

— Это ваши проблемы, — отвечает госпожа Мори спокойно. — Ваша служанка, ваша ответственность.

— Я прошу вас присмотреть за ней. Три дня. Может, четыре.

Она смеётся коротко и зло.

— Присмотреть? После того как она уничтожила единственную ценную вещь в доме?

— Я заплачу за вазу.

— И будете должны мне до конца жизни. Вы знаете, сколько стоит ваза эпохи Муромати?

Знаю. Примерно.

— Госпожа Мори, пожалуйста. Мне больше не к кому обратиться.

— К Такэда едете снова, — говорит она задумчиво. — И по пути куда-то ещё. Куда именно?

— Это личное дело.

Она приподнимает бровь.

— У Наны Рэй нет личных дел. Всё, что вы делаете, касается репутации дома.

Молчу. Она права. Но я не могу сказать правду. Не могу сказать, что еду искать настоящее имя мёртвой Наны, чтобы понять, кто и зачем играет со мной в эти игры.

Госпожа Мори начинает ходить по комнате. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Я считаю вместе с ней.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Я присмотрю за девчонкой.

Я выдыхаю, но слишком рано.

— Но вы окажете мне услугу, когда я попрошу. В любое время. Без вопросов.

— Формулировка слишком широкая, — отвечаю я. — Я не могу согласиться на что угодно.

— Тогда ищите кого-то другого, — обрывает она.

Она загоняет меня в угол аккуратно и без суеты. Я вижу, как она это делает, и всё равно не нахожу выхода.

— Ничего противозаконного, — говорю твёрдо. — И ничего, что повредит моей репутации.

Она улыбается краем губ.

— Договорились. Ничего противозаконного. А репутация — понятие растяжимое.

Мне не нравится ни одно слово, но выбора нет.

— Хорошо. Одна услуга. В будущем.

— И плата за вазу.

— И плата за вазу.

— Я тоже умею торговаться, — говорит она с усмешкой. — Не хуже тебя, Нана.

Дождь начинается ровно в полдень, как я и предсказывала. Сначала редкие капли барабанят по крыше повозки, потом их становится больше. Через десять минут льёт как из ведра. Вода стучит по дереву, по ткани балдахина, по земле. Всё вокруг превращается в серую пелену, сквозь которую едва видна дорога.

О-Цуру сидит рядом со мной, молчит. Она сжимает край своего кимоно, выжимает воду, которая всё равно набирается снова. Балдахин протекает в трёх местах. Я считаю капли, которые падают на пол повозки. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Тридцать. Сбиваюсь и начинаю заново.

Рэн едет снаружи с извозчиком. Его силуэт размыт дождём, но я вижу, как он сидит прямо, не сгибается под потоками воды. Кимоно на нём темнеет, становится тяжёлым. Лошадь идёт медленно, осторожно. Грязь хлюпает под копытами.

Из-за задержки с Мэй мы выехали позже, чем планировали. Вместо рассвета выехали ближе к середине утра. Теперь время работает против нас. До трактира, где должны были остановиться засветло, добираемся только к ночи.

Когда повозка останавливается, уже темно. Дождь не прекращается. Я выглядываю наружу сквозь мокрую ткань балдахина. Вижу низкое деревянное здание с покосившейся крышей. Над входом висит фонарь, но свет в нём тусклый, едва пробивается сквозь потоки воды.

Рэн спрыгивает с лошади. Вода стекает с его плаща, с волос, капает с подбородка. Он подходит к повозке, протягивает руку.

— Выходите. Быстро. Промокнете ещё больше.

Беру его руку. Выхожу под дождь. Холодная вода сразу бьёт в лицо. Кимоно намокает за секунды, становится тяжёлым, липнет к телу. О-Цуру выбирается следом, прикрывает голову рукавом.

Мы бежим к трактиру. Грязь хлюпает под ногами, брызгает на подол. Я слышу, как О-Цуру спотыкается, ругается тихо под нос. Рэн толкает дверь трактира.

Из-за двери выскакивает мужчина. Хозяин, видимо. Невысокий, полноватый, с лысеющей головой. Лицо круглое, красное от возбуждения или страха. Он машет руками, будто отгоняет кур.

— Нет, нет, нет! Уходите! Немедленно! Здесь нельзя!

Я замираю под дождём. Вода стекает по лицу, попадает в глаза. Вытираю их рукавом.

— Что значит нельзя? Мы промокли. Нам нужна комната. И еда.

— Уходите! — повторяет он громче. — Особенно мужчина! Мужчинам здесь нельзя! Совсем нельзя!

Я чувствую, как злость поднимается откуда-то из живота. Я промокла. Я замёрзла. Я устала. И этот человек машет на меня руками, как на бродячую собаку.

— Как вы смеете! — Голос выходит резче, чем я хотела. — Я — Нана Рэй. А это мой охранник и служанка!

Мужчина мнётся, переминается с ноги на ногу. Смотрит на Рэна с опаской, потом на меня.

— Вы не понимаете, госпожа. Здесь... здесь кицуне. Лисий дух. Она охотится. На мужчин. Всех, кто останавливается в этом трактире. Соблазняет. Убивает. Уже трое погибли за последний месяц. Трое!

О-Цуру резко втягивает воздух. Рэн не меняется в лице.

— Меня не соблазнит, — говорит Рэн спокойно. Вода стекает с его волос на плечи, капает на землю. — И не убьёт.

Голос звучит уверенно, почти безразлично. Я смотрю на хозяина трактира. Он качает головой, лицо искажается от страха.

— Все так говорили. Все. И все умерли. Кицуне хитрая. Она приходит ночью. Красивая. Неотразимая. Никто не может устоять.

— Рэн устоит, — говорю я твёрдо. — Он не обычный охранник.

Мужчина колеблется. Смотрит на нас. Дождь барабанит по крыше, по земле. Вода течёт между нами ручьями.

— Если что случится... — начинает он.

— Ничего не случится, — перебиваю я. — А если вы не пустите нас, я отправлю письмо господину Огуро. Лично. Он узнает, что вы отказали мне в крове. Мне, Нане Рэй. Вы знаете, чем это закончится?

Имя Огуро срабатывает как ключ. Мужчина бледнеет. Кивает быстро, несколько раз подряд.

— Да. Да, конечно. Простите, госпожа. Проходите. Только... только будьте осторожны. Особенно ночью. Не открывайте дверь, если кто-то постучит. Даже если голос будет знакомый. Особенно если будет знакомый.

Мы заходим внутрь. Трактир внутри тёмный, пахнет сыростью, дымом, старым деревом. В очаге горит огонь, но он слабый, даёт мало тепла. Несколько столов стоят вдоль стен. За одним сидит старуха, пьёт что-то из чашки. Она смотрит на Рэна долго, потом качает головой и отворачивается.

Хозяин ведёт нас наверх по узкой лестнице. Ступени скрипят под ногами. Третья. Седьмая. Восьмая. Я считаю.

— Две комнаты, — говорю. — Одна для меня и О-Цуру. Вторая для охранника.

— Две комнаты, — повторяет хозяин. Открывает первую дверь. — Это ваша, госпожа. А охраннику... — он колеблется. — Охраннику дам комнату в конце коридора. Подальше от... от других.

Рэн кивает молча. Вода всё ещё капает с его волос, оставляет мокрые следы на полу.

Хозяин уходит. Я захожу в комнату. Маленькая, тесная. Футоны свёрнуты в углу. Окно закрыто ставнями, сквозь щели пробивается ветер. О-Цуру сразу начинает расстилать постель.

— Нана-сама, — говорит она тихо. — Кицуне... это не шутки. Если она правда здесь...

— Рэн справится, — отвечаю я. — Он не из тех, кого легко соблазнить.

Но говоря это, я чувствую сомнение. Кицуне коварны. Они принимают любой облик. Любой голос. Находят слабости там, где их, кажется, нет.

Снимаю мокрое кимоно. О-Цуру помогает, промокает волосы сухой тканью, одевает меня в сухой нагадзюбан. Я дрожу. От холода или от чего-то другого, не знаю.

За окном дождь льёт всё сильнее. Где-то вдалеке воет собака. Или это не собака?

Ложусь на футон. Закрываю глаза. Считаю капли дождя, которые стучат по крыше. И думаю о Рэне. О том, что он сейчас один. В комнате в конце коридора. Где, возможно, ночью постучать. И что случится, если он откроет дверь?

Пытаюсь успокоиться. Рэн не глупый. Он осторожный. Он не из тех, кто поддаётся на обман.

Но кицуне не обман. Кицуне искусство. Она не обманывает. Она становится тем, чего человек хочет больше всего. И как устоять против собственного желания?

Сажусь. Сердце стучит быстро. Слишком быстро. Я считаю удары. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Не могу остановить счёт.

Что я чувствую? Беспокойство? Да. Страх за него? Тоже да.

Но есть ещё что-то. Что-то острое и неприятное, что копошится в груди, как заноза. Ревность? Глупая, бессмысленная ревность к духу, которого, может быть, даже не существует.

Но если существует. Если придёт. Если примет облик, который Рэн захочет увидеть. Чей облик она примет?

Наклоняюсь к О-Цуру. Трясу её за плечо.

— О-Цуру. Проснись.

Она открывает глаза медленно, моргает.

— Нана-сама? Что случилось?

— Иди за Рэном. Позови его сюда.

О-Цуру садится, протирает глаза.

— Сейчас? Посреди ночи?

— Да. Сейчас.

Она смотрит на меня долго. В глазах читается понимание. Слишком много понимания.

— Нана-сама, если вы беспокоитесь о кицуне...

— Если кто-то постучит к нему, он может открыть, — перебиваю я. — Не осознавая. Не понимая. Мы не дадим ему открыть. Если он будет здесь.

О-Цуру мнётся. Теребит край одеяла.

— Но... как я объясню? Зачем его звать посреди ночи?

— Скажи, что мне страшно, — говорю быстро. — Что я боюсь. Вдруг начнётся гроза. Вдруг кто-то ворвётся. Пусть охраняет меня. Здесь. В этой комнате.

О-Цуру смотрит на меня так, будто видит насквозь. Но кивает. Встаёт. Накидывает кимоно поверх ночного. Выходит в коридор.

Я остаюсь одна. Жду.

Дверь открывается. Входит О-Цуру. За ней Рэн.

Он уже переоделся. Кимоно на нём сухое, тёмно-синее, простое. Волосы почти высохли, собраны в небрежный хвост.

Красивый. Это слово приходит в голову само, и я не могу его остановить. Он красивый даже сейчас, в тусклом свете, с усталым лицом и настороженным взглядом. Холодный. Молчаливый. Он смотрит на меня, ждёт объяснений, но не спрашивает.

— Нана-сама испугалась, — говорит О-Цуру тихо. — Попросила вас остаться здесь. Охранять.

Рэн кивает. Один раз. Коротко.

— Понял.

Он проходит к углу комнаты. Садится на пол, прислоняется спиной к стене. Рука лежит на мече. Не на рукояти, но рядом. На расстоянии мгновения.

Я ложусь обратно на футон. О-Цуру устраивается рядом. Дождь продолжает стучать по крыше.

Закрываю глаза. Пытаюсь заснуть. Но чувствую его присутствие. Слышу его дыхание. Считаю вдохи. Его и свои. Они не совпадают. Я дышу быстрее. Он медленнее. Я сбиваюсь. Начинаю заново. Раз. Два. Семь.

Сон приходит медленно, как вода, просачивающаяся сквозь ткань.

Просыпаюсь от холода.

Ледяной воздух бьёт в лицо. Открываю глаза. Окно распахнуто настежь. Ставни стучат о стену. Дождь больше не идёт. Ветер несёт запах мокрой земли.

В центре комнаты стоит женщина.

Она в белом кимоно. Ткань струится, будто живая. Волосы длинные, чёрные, падают почти до пола. Лицо бледное, идеально гладкое. Глаза миндалевидные, тёмные, бездонные.

Она смотрит на Рэна.

Рэн стоит. Уже не сидит. Стоит и смотрит на неё. Рука на рукояти меча. Но не вытаскивает. Просто держит.

Женщина улыбается. Губы изгибаются плавно, как линия, нарисованная кистью мастера.

— Рэн-чан, — говорит она.

Голос мягкий. Тёплый.

— Я так долго ждала, — продолжает она. — Так долго искала. Наконец ты здесь.

Рэн молчит. Лицо каменное. Но я вижу, как напрягаются пальцы на рукояти.

Женщина делает шаг вперёд. Босые ноги не издают звука на деревянном полу. Белое кимоно колышется, будто от ветра, хотя ветра нет.

— Ты помнишь меня? — спрашивает она тихо. — Конечно помнишь. Ты не мог забыть.