Любимая таю императора

Иоши

Иоши

Повозка останавливается у тех же тяжёлых деревянных ворот с железными заклёпками. Считаю на левой створке — двенадцать. На правой — тринадцать. По-прежнему несимметрично. По-прежнему раздражает.

Рэн спрыгивает первым. Протягивает руку. Беру её — пальцы тёплые, шершавые от мозолей.

О-Цуру выбирается следом, прижимая к груди узел с вещами. Лицо серое от недосыпа. Всю дорогу не спала — сидела, вглядывалась в темноту за окном повозки, вздрагивала от каждого шороха.

Боится. Всё ещё боится Они. Или боится меня. Не знаю, что хуже.

Ворота открываются бесшумно. За ними двор, выложенный серым гравием. Грабли оставили на нём узор — параллельные волны, как рябь на воде.

Ни одного камушка не лежит неправильно. Ни одной веточки.

Господин Такэда Ясумаса уже стоит на веранде.

Он в том же сером кимоно, что и в прошлый раз — или в другом, но точно таком же. Волосы седые, собраны в узел.

Веер в руке — закрытый, постукивает по ладони. Раз. Два. Три.

Легко пружинисто спускается по ступеням.

— Нана-сама, — произносит он с лёгким поклоном. Неглубоким. По-домашнему. — Вернулись к нам. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной?

Отвечаю на поклон ровно настолько, насколько позволяет дорожное кимоно и причёска, которую О-Цуру кое-как собрала утром.

— Господин Такэда. Благодарю за гостеприимство. Дорога была… долгой.

Он улыбается той же тонкой, почти незаметной улыбкой.

— Долгая дорога требует хорошего отдыха. Комната готова. Источники ждут. — Пауза. Веер постукивает снова. — И, если позволите, после ужина я бы хотел пригласить вас на партию в го. Давно не играл с достойным соперником.

Го. Игра в камни. Чёрные против белых. Окружение территории. Захват пленных.

— Буду рада, господин Такэда.

Он кивает. Довольный.

— Тогда до вечера. Отдыхайте.

Разворачивается и уходит в глубину дома — неспешно, руки за спиной. Веер торчит из пояса.

Комната та же, что в прошлый раз. Восемь татами. Низкий столик из тёмного дерева. Токонома с веткой — на этот раз не айва, а сосна. Свежая, с каплями смолы на коре.

О-Цуру сразу опускается на колени, начинает раскладывать вещи. Достаёт сменное кимоно — светло-серое, с узором из бамбука. Юкату для купания. Шкатулку с гребнями. Маленькое зеркальце.

Руки дрожат. Роняет одну шпильку — та звенит, катится по татами. О-Цуру ловит её, прижимает к груди.

— Нана-сама, — шепчет она, не поднимая глаз. — Может, я помогу вам переодеться? Или принесу чай?

— Нет. Я сама.

Она колеблется. Хочет что-то сказать. Губы шевелятся беззвучно.

— Говори, — разрешаю.

— Простите… но вы… вы выглядите уставшей. Может, вам не стоит сегодня купаться? Или идти к господину Такэда? Можно сослаться на недомогание…

Смотрю на неё.

— Я в порядке, О-Цуру.

— Но вы почти не спали в дороге. И не ели. И…

— Я. В. Порядке.

Она замолкает. Кивает. Торопливо заканчивает раскладывать вещи и выходит, тихо задвинув сёдзи.

Остаюсь одна.

Снимаю дорожное кимоно — медленно, слой за слоем. Потом нижнее кимоно. Потом нагадзюбан.

Стою обнажённая посреди комнаты. Кожа покрывается мурашками — прохладно, несмотря на то, что день тёплый.

Или это не от холода.

Беру белую юкату. Накидываю на плечи. Завязываю пояс простым узлом. Волосы распускаю, они падают тяжёлой чёрной волной до поясницы. Расчёсываю пальцами. Нахожу узел, распутываю медленно, считая движения. Раз. Два. Три.

Думаю об имени.

Мики.

Юки в публичном доме сказала: настоящее имя Наны — Мики. А сестру её звали Иоши. Или наоборот? Уже не помню точно — алкоголь в крови, страх, шок — всё смешалось в одно мутное пятно.

Но помню главное: были две девочки. Близнецы. Одинаковые. Их разлучили. Одна выжила. Другая умерла. Или пропала. Или…

Или я — та, что должна была умереть?

Но тогда почему не помню? Почему пять лет жизни — пустота? Почему я помню только бордель, госпожу Мурасаки, девочек, с которыми делила циновку?

Может, Юки солгала. Может, придумала историю, чтобы получить деньги. Десять рё — неплохая цена за красивую ложь.

Но зачем выбирать именно это имя? Именно Мики? Из тысяч имён в мире?

Совпадение?

Не верю в совпадения.

Ужин подают в той же комнате, где я остановилась. Низкий столик. Две подушки, одна для меня, одна для господина Такэда.

О-Цуру приносит еду на лакированных подносах — чёрных, с золотым узором. Рис в пиале из белого фарфора. Мисо-суп с тофу и водорослями. Жареная рыба — небольшая, с хрустящей кожей. Маринованные овощи — редька, огурец, баклажан. Всё разложено красиво, симметрично, с листочком мяты для украшения.

Господин Такэда приходит ровно когда О-Цуру заканчивает накрывать. Как будто ждал за дверью, считая секунды.

Садится напротив. Складывает руки перед собой. Кланяется.

— Итадакимасу.

— Итадакимасу, — повторяю.

Берём палочки. Он ест медленно, методично. Сначала рис — три небольших порции. Потом суп — пьёт из пиалы. Потом рыба — отделяет мясо от костей аккуратно, не спеша.

Я копирую его движения. Ем в том же темпе. Считаю куски — рис пять раз поднесла ко рту, суп три глотка, рыба… рыба не лезет. Горло сжато. Проглатываю через силу.

Он замечает. Но не говорит ничего. Только веер вынимает из-за пояса, раскрывает, обмахивается.

На веере чёрной тушью нарисована сосна, несколько точных мазков. Красиво. Просто.

Заканчиваем есть одновременно. Он кладёт палочки на подставку. Я тоже.

— Готовы к игре, Нана-сама?

— Готова.

О-Цуру убирает посуду, приносит доску для го. Деревянная, потёртая, с вертикальными и горизонтальными линиями — девятнадцать на девятнадцать.

Потом две чаши с камнями — белые в деревянной, чёрные в лакированной.

Господин Такэда жестом предлагает мне выбрать цвет. Беру чёрную чашу. Чёрные ходят первыми.

Он кивает. Берёт белую.

Начинаем.

Я ставлю первый камень — в верхний правый угол, на четвёртую линию от края. Стандартный ход. Безопасный.

Он ставит свой — в нижний левый угол, симметрично.

Я ставлю второй — в нижний правый.

Он — в верхний левый.

Четыре камня на доске, по одному в каждом углу. Классическое начало.

Дальше — середина. Я ставлю камень в центр. Хочу контролировать территорию. Он ставит рядом — не вплотную, на расстоянии двух пересечений. Угроза окружения.

Отвечаю, выстраивая защиту. Он атакует с другой стороны. Я защищаюсь. Он атакует снова.

Десять ходов. Пятнадцать. Двадцать.

Проигрываю. Это очевидно даже мне. Мои камни разрознены, его — связаны в группы. Моя территория маленькая, его — большая. Мои камни в опасности, его — в безопасности.

Не могу сосредоточиться. Смотрю на доску, а вижу лицо Юки в красном свете фонаря. Слышу её слова: «Настоящее имя — Мики».

Ставлю камень не туда.

— Рассеяны, Нана-сама, — говорит он мягко. — Думаете о чём-то другом?

— Простите. Устала с дороги.

— Понимаю. — Он ставит ещё один камень. — Но даже усталость не объясняет такую игру. Вы раньше играли лучше.

Молчу. Ставлю следующий камень. Снова не туда.

Он смотрит на доску долго. Потом на меня.

— Хотите остановиться?

— Нет. Продолжим.

— Как скажете.

Играем дальше. Я проигрываю всё больше. Он захватывает мою территорию, окружает мои камни, отрезает мои пути. Я защищаюсь слабо, без плана, без стратегии.

Думаю о сестре. Если у Наны была сестра-близнец, где она сейчас? Умерла в том лесу, десять лет назад? Или жива?

Может, нас две — две Мики, две половинки одного человека, разорванного пополам?

Ставлю камень. Господин Такэда качает головой.

— Этот ход делает ваше положение безнадёжным, — говорит он. — Уверены?

Смотрю на доску. Да, безнадёжно. Могу взять камень обратно — в го это разрешено, если противник согласен. Но не хочу.

— Уверена.

Он ставит свой камень. Окружает ещё одну мою группу. Пять камней мертвы. Снимает их, кладёт к остальным пленникам.

Ещё десять ходов. Я пытаюсь спасти то, что осталось. Безуспешно. Он методично уничтожает мои позиции.

Наконец он кладёт последний камень. Смотрит на меня.

— Хотите продолжать? Или признаёте поражение?

Смотрю на доску. Считаю свою территорию — двадцать пересечений, может, двадцать пять. У господина Такэда — больше ста. Считаю пленников — у меня два белых, у него семнадцать чёрных.

— Признаю поражение.

Он кивает. Начинает убирать камни с доски. Аккуратно, по одному, складывает обратно в чаши. Я помогаю.

Когда доска пуста, он смотрит на меня долго. Веер в руке снова, постукивает по ладони. Раз. Два. Три.

— Сильно вас что-то тревожит, Нана-сама, — говорит он тихо. — Хотите рассказать?

— Нет.

— Понимаю. — Пауза. — Но знайте: иногда проговорить проблему вслух помогает найти решение.

Молчу. Смотрю на пустую доску — линии, пересечения, углы.

— Вы просили принести вам имя, — говорю наконец. — Настоящее имя Наны Рэй. Имя, с которым она родилась.

— Да. Просил.

— А если я не найду его?

Он улыбается — тонко, печально.

— Тогда останетесь без ответов на свои вопросы. — Пауза. — Но, полагаю, вы уже кое-что нашли. Иначе не выглядели бы так… растерянно.

Смотрю на него. На седые волосы, на морщины вокруг глаз, на руки, сложенные на коленях — старые руки, с бугристыми венами и пятнами возраста.

Господин Такэда смотрит на пустую доску долго. Веер в руке постукивает по ладони — раз, два, три, четыре. Потом поднимает взгляд на меня.

— Мики, — произносит он тихо, почти задумчиво. — Красивое имя. Означает «прекрасная принцесса». Или «три дерева» — в зависимости от иероглифов, которыми пишут.

Воздух застывает в горле. Не могу вдохнуть. Не могу выдохнуть.

Он кивает, как будто я что-то сказала.

— Вижу по вашему лицу, что вы уже узнали. Хорошо. Значит, не придётся начинать с самого начала.

Сёдзи за моей спиной отодвигаются — тихо, осторожно. Оборачиваюсь. О-Цуру стоит в дверном проёме, держа поднос с чайником. Лицо испуганное, глаза широко раскрыты.

— Нана-сама, я принесла чай…

Господин Такэда поднимает руку — один жест, короткий, властный. Даже не смотрит на неё.

О-Цуру замирает. Поднос дрожит в руках. Чайник тихо звенит о чашки.

— Уйди, — говорит он негромко, но так, что спорить невозможно.

Она пятится назад, кланяется низко, испуганно. Сёдзи закрываются. Слышу быстрые шаги по коридору, удаляющиеся.

Тишина.

Господин Такэда достаёт из-за пояса кисеру — длинную, тонкую трубку с металлическим чубуком.

Набивает табаком из маленького кожаного мешочка. Движения медленные, ритуальные.

Чиркает кремнем. Раз. Два. Искра. Затягивается.

Дым поднимается — белый, густой. Пахнет резко, едко.

Не просто табак. Что-то ещё. Опиум? Не знаю.

Но запах въедается в ноздри, ползёт в голову, делает её тяжёлой, ватной.

Он выдыхает дым медленно. Смотрит, как тот растворяется в воздухе.

— Я уже говорил вам однажды, Нана-сама, — произносит он задумчиво, — что торгую историями. Не девушками, не куртизанками. Историями. Драмами. Трагедиями.

Молчу. Смотрю на него. На дым. На пальцы, держащие кисеру — длинные, тонкие, с выступающими венами.

— Одну из таких историй я продал господину Исидзу Огуро, — продолжает он, затягиваясь снова. — Не просто талантливую таю. Не просто красивую девушку с хорошими манерами. Историю.

Пауза. Долгая. Я считаю удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Он поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза.

— Иоши, — говорит он мягко, почти ласково. — Ты так же талантлива, как твоя сестра. Такая же удивительная плавность в движениях. Такая же грация. Будто вы одно существо, разделённое пополам.

Сестра.

Он окончательно подтвердил. Сестра. Была сестра. Мики — моя сестра. Или я — её сестра. Или мы обе — одно.

Но я не помню. Ничего не помню. Ни её лица, ни голоса, ни того, как мы играли вместе, спали вместе, дышали вместе.

Молчу. Не перебиваю. Жду.

Он затягивается снова. Дым становится гуще. Голова кружится сильнее. Хочется встать, распахнуть сёдзи, впустить свежий воздух. Но не двигаюсь. Сижу. Смотрю.

— Прошу, — говорю хрипло. — Продолжайте.

Он кивает. Стряхивает пепел в маленькую медную пепельницу.

— Клан Хара, — произносит он медленно, отчётливо. — Слышали это имя?

Качаю головой.

— Хорошо. — Усмешка — тонкая, горькая. — Клан Хара правил провинцией Бидзэн. Богатые, но гордые. Верные старому порядку.

Он замолкает. Смотрит в пространство перед собой.

— Клан Огуро расправился с ними за одну ночь. Пятнадцатого апреля. Все мужчины убиты. Женщины — тоже. Дети — большинство. Дом сожжён. Земли конфискованы. Имя вычеркнуто из всех записей. Клана Хара больше не существует. Официально.

Пауза. Он затягивается снова, долго, глубоко.

— Но кому-то удалось спастись, — продолжает тише. — Вы были младенцами. Несколько месяцев от роду. Служанка — не знаю её имени, никто не знает — вынесла вас из горящего дома. Спрятала. Бежала. Далеко, в горы, в свою родную деревню в провинции Ямагата. Воспитывала как дочерей. Своих дочерей. Двух девочек-близнецов.

Он смотрит на меня.

— Но это раскрылось. Через пять лет. Кто-то узнал. Кто-то донёс. Убить вас уже было нельзя — слишком много свидетелей, слишком много вопросов. Убийство детей — даже детей предателей — плохо для репутации нового правительства. Поэтому от вас просто… избавились. Отдали в бордель. Дешёвый, грязный бордель.

Голос его ровный, безэмоциональный. Как читает хронику. Сухие факты. Даты. Имена.

— А мать? — спрашиваю. Голос чужой, далёкий. — То есть служанка?

— Убили, — отвечает он просто. — В ту же ночь, когда вас забрали. Тихо. Быстро. Никто не задавал вопросов.

Дышать тяжело. Воздух густой, как вода. Тону в нём.

— Зачем вы забрали Мики? — спрашиваю, сжимая пальцы на коленях. Ногти впиваются в ладони. — Зачем выкупили её из борделя, обучили, сделали таю?

Он улыбается. Тонко, без тепла.

— Чтобы продать месть.

Не понимаю. Смотрю на него, не моргая.

— Давняя вражда, — объясняет он, постукивая кисеру о край пепельницы. — Сторонники клана Хара ещё живы. Ещё помнят. Прячутся, молчат, но помнят. И господин Исидзу Огуро это знает. Он один из тех, кто расправился с Хара. Один из палачей. И он всю жизнь боится мести.

Он встаёт. Подходит к окну. Смотрит в сад, где уже опускаются сумерки.

— Я выкупил тебя, — говорит, не оборачиваясь.

Почему он говорит «тебя»? Он же знает, что я не Мики. Что я — Иоши. Или он думает… или он не различает нас? Или ему все равно?

— Я выкупил тебя, чтобы продать Огуро дороже, — продолжает он спокойно. — Ты стала таю. Талантливой, красивой, обученной. Ты не знала, кто ты. Не помнила. Это было идеально. Он мог использовать тебя как инструмент. Возить на встречи со сторонниками Хара. Показывать: смотрите, ваша принцесса теперь моя. Она танцует для меня, поёт для меня, спит со мной. Ваш клан умер окончательно.

Голос его становится жёстче.

— Ты должна была влюбить в себя… — Замолкает. Не договаривает. Не называет имени. — Но Огуро влюбился сам. И всё испортил.

Поворачивается ко мне. Смотрит долго.

— Он влюбился. По-настоящему. Как дурак. Как мальчишка. Он больше не хотел использовать тебя как инструмент мести. Он хотел тебя. Просто тебя. Это разрушило весь план. Всю драму.

Откидывается назад, садится, обмахивается веером. Раз. Два. Три. Дым от кисеру медленно растворяется.

А я не знаю, что сказать. Сижу. Смотрю на него. На доску для го между нами — пустую, с ровными линиями.

— Я не помню сестру, — говорю наконец хрипло. — Не помню своего настоящего имени. Не помню клана Хара. Вы рассказали мне историю, но она всё ещё кажется… ненастоящей. Чужой. Как пьеса, которую я смотрю со стороны.

Он молчит. Веер замирает.

— Зачем вы мне это рассказали? — спрашиваю тише. — Зачем сейчас? Зачем здесь?

Он улыбается — той же тонкой, печальной улыбкой.

— Потому что Исидзу всё испортил. Я хотел увидеть самое великое представление. Срежиссированное мной лично. Драму, финал которой я сам не знаю. Трагедию или торжество — зависело бы от актёров. — Качает головой. — А он влюбился. Как последний дурак. И развязка стала предсказуемой, скучной, банальной.

Встаёт. Подходит ближе. Останавливается в двух шагах от меня.

— Теперь, когда ты знаешь свою роль, — говорит медленно, отчеканивая каждое слово, — теперь ты можешь сделать то, что должна делать наследница клана Хара.

— Что же? — шепчу.

Он наклоняется. Смотрит прямо в глаза.

— Очистить имя своего дома. И отомстить.

Выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери.

— Подумай об этом, Иоши. Или Мики. Или Нана. Неважно, как ты себя называешь. Важно, что ты сделаешь дальше.

Сёдзи открываются. Закрываются.

Остаюсь одна.

Сижу на подушке перед пустой доской для го.

Смотрю на линии. На пересечения. На углы.

Считаю их. Раз. Два. Три. Четыре.

Сбиваюсь на пятнадцати.

Начинаю заново.