Мама для двойняшек. (не)случайная ошибка

Глава 9

Всего мгновение назад думала, что никто не может вывести меня из себя так же сильно, как оказавшийся предателем и настоящей сволочью муж.

Но вот Матвей Давидович открывает свой рот, не сводя с меня тяжелого взгляда, и твердо припечатывает такими словами, что у меня сердце в груди на секунду биться перестает от шока.

Только вчера я узнала, что Антон продал МОЮ вторую дочь непонятно кому, и уже сегодня этот же чертов покупатель предлагает так же просто продать и первую. Он хочет себе мою любимую крошку Диану, словно она какая-то вещь.

Какой же Юдин мерзавец!

– Д-да как вы вообще смеете мне такое предлагать?! Разве вы еще не поняли, что это всё провернул только мой муж? У меня за спиной. И никаких ваших денег я не видела! А даже если бы видела, никогда бы их не приняла! За кого вы меня принимаете?!

Внутри огромным костром разгорается огонь возмущения.

Перевожу гневный взгляд на Юдина, вот только он и бровью не ведет, всё так же сидя в своем кресле и глядя на меня, как на соучастницу главного мошенника.

Ладони сами по себе сжимаются в кулаки. Становится плевать на секретаршу, на всю охрану и юристов. Хочется просто взять и влепить пощечину этому наглому толстосуму, который возомнил, что может своими деньгами купить кого угодно.

Но мой, к сожалению, еще муж снова привлекает к себе внимание, отряхивая мокрые штаны от чая, и прожигает меня злым взглядом, который я замечаю краем глаза.

– Да чего ты так орешь, дура? Соглашайся сразу! Он тебе еще и отдельно за... – голос Антона аж по ушам режет, так истерично он визжит, даже забыв про удар чашкой. Так желает быстрее со всем этим покончить, но договорить ему не дают.

Юдин переводит насмешливый взгляд с меня на Антона, но голос, которым он говорит с ним, отличается от того, что он использовал при разговоре со мной.

Он становится стальным и жестким.

– Рот закрой, Колобков!

– Что?

Антон выглядит глупо, глядя на Юдина с открытым ртом и выпученными глазами. Не ожидал, что после такого предложения с ним будут говорить, как с мусором.

Даже я цепенею от такого железного тона.

– Выметайся, Колобков, иначе тебя выставит охрана. Силой.

– Но как же… – Антон растерянно замирает и пытается хоть как-то договориться, чтобы выбить себе преференции, но выглядит еще более жалко, чем раньше.

– Встретишься с моими адвокатами в суде за мошенничество, – скалится Юдин и дает отмашку охране.

Два массивных тела хватают Антона за руки, грубо оттаскивают его от стола и безжалостно выносят из конференц-зала.

– Эй, потише! – кричит Колобков, отчаянно пытаясь сопротивляться, но тщетно.

Под моим ошеломленным взглядом и при абсолютном спокойствии остальных, секретарша Юдина открывает дверь и уходит вместе с охраной и их тяжелым сопротивляющимся грузом.

Теперь в конференц-зале остаемся только я, Матвей Давидович и его юристы. На мгновение я теряю ориентацию, но через секунду сдерживаю себя, готовясь продолжить сопротивление.

– Нам не о чем с вами договариваться! Мне от вас ничего не нужно! Мой отец раньше работал в органах, у него остались связи... Диану не получите, и вторую девочку я у вас отсужу!

Я говорю правду, но лишь наполовину, ведь связи моего отца вряд ли смогут противостоять столь влиятельному и состоятельному человеку. Но я отчаянно хочу напугать его в надежде, что он отступится.

Я сжимаю кулаки, игнорируя бешеное биение сердца. Губы сжаты в тонкую линию, а брови нахмурены. Делаю всё, чтобы выглядеть серьезным и непоколебимым противником.

Но в ответ вижу, как губы Матвея расплываются в холодной, насмешливой ухмылке. Затем он медленно поднимается со своего кресла.

Высокий, с широкими плечами и мощной, мускулистой фигурой, он не уступает своим охранникам по габаритам и впечатляющей ауре.

Он встает прямо передо мной, скрестив на груди руки, и, как при нашей первой встрече, пристально рассматривает меня сверху до низу своим холодным, проницательным взглядом.

Не знаю, о чем он думает, но его взгляд вызывает у меня чувство тревоги и беспокойства.

– Ты действительно думаешь, что я поверю тебе на слово о том, что ты не знала о втором ребенке и не сама его отдала?

Его голос прорезает воздух, наполненный холодным укором и негодованием.

Я же сжимаю ладони в кулаки, чувствуя, как всё внутри кипит от гнева. Сколько можно ставить мои слова под сомнение?!

– Это правда. – отвечаю я твердо, вздергивая подбородок выше.

Может, я и ниже его на целую голову, но ни себя, ни своих детей я больше в обиду не дам.

Вот только то, что я слышу дальше, заставляет почувствовать болезненный укол вины.

– Утверждаешь, что не чувствовала, как в животе толкались два ребенка? Ты ведь мать, неужто пресловутое материнское сердце ни разу не екнуло, не подсказало, что есть второй ребенок? Раз ты такая любящая мать, не способная отдать своего ребенка другим, что ж до сих пор не знала о существовании второй дочери?

Его слова заставляют меня покрыться пятнами стыда.

Дыхание учащается, а в ногах появляется слабость. Я действительно ощущала, что беременность протекала странно, но наивно верила всем словам родственницы Антона, которая не только курировала мое ЭКО, но и контролировала всю беременность.

– Кто вы такой, чтобы меня судить? Для меня это была первая беременность, я полагалась на слова своего врача-гинеколога. Она сказала, что слишком активные многочисленные толчки – это нормально, как и большой живот. Просто дочка в животе крупная. Кстати, это слова того самого врача, чье имя значится в документах на ЭКО, которые я, заметьте, самолично при вас и ваших юристах не подписывала.

– Документ есть документ, – подает голос один из юристов, и я прожигаю его злобным взглядом.

– Я оспорю всю эту филькину грамоту в суде!

Я не выдерживаю, срываюсь на крик и тяжело дышу, но замолкаю, когда в горле застревает ком, а перед глазами всё плывет.

Юдин даже не смотрит на своих юристов, не отрывая своего взгляда от меня, и вся эта встреча, которая должна была быть первым шагом к важным переговорам, как они надеялись, превращается в наше личное противостояние.

– Выйдешь из здания, никаких переговоров больше не будет. В следующий раз предстанешь ответчиком в суде.

Ему это всё надоедает, и он цинично усмехается, заставляя меня сжать кулаки, впиваясь ногтями в кожу.

– Хватит демагогии. Назови цену. Разойдемся на этом. Сколько ты хочешь? Пять миллионов, которые получил твой муж? Может, десять? Ты напиши цифры на бумаге, я пойду тебе навстречу, пока добрый. Но учти, моя щедрость действует только здесь и сейчас.

Он расходится и оскорбляет меня своими словами еще сильнее. Меня буквально трясет, а внутренности горят от негодования и праведного гнева, который может понять только любящая своих детей мать.

– Какой же вы меркантильный, – выплевываю из себя. – Людей по себе судите, ни во что человеческое не верите.

– Верю, Лера, в человеческую жадность верю.

– Циник! – рычу я. – Меня вам купить не удастся. Не нужны мне ваши деньги, я своего ребенка вам не отдам! И вторую дочь заберу, которую вы бессовестно и незаконно присвоили! Я их мать!

– Мать? – усмехается он, словно пытается еще сильнее меня разозлить. – Что же тогда ты тут стоишь и пытаешься доказать мне, что не такая? Где ребенок? На кого оставила его? М?

Была бы я поглупее, может, и повелась бы, раскрыв ему местонахождение дочери, но чутье вовремя поднимает голову.

– Не ваше дело, где моя дочь. Она в надежном месте и под хорошим присмотром. А вот с кем вторая девочка, раз вы здесь, а ваша жена сбежала от вас сломя голову? Чего молчите? Думаете, наняли няньку за деньги, и стали отличным отцом? Да таким, как вы, детям заводить запрещено законом должно быть. Только и видите перед собой деньги, а не людей.

Отвечаю ему той же монетой, не сводя взгляда с его наглого лица.

Воцаряется тишина. Мы оба молчим. За нас говорят наши скрещенные взгляды и горящие в них эмоции.

Не знаю, на что я надеялась, может, на его благородство, или на то, что он поймет меня, но этого ожидаемо не происходит. Люди не меняются.

– Вот такие у тебя представления о богатых людях? Сердца нет, вместо него лишь толстый кошелек? – цедит он, зацепившись лишь за эту фразу, словно его это задевает.

Я стискиваю челюсти, чувствуя, как болят скулы, но назад пути нет. Если идти, то до конца.

– А что, правда глаза колет? Связались с моим мужем-мерзавцем, провернули с ним аферу с одной моей дочерью, а теперь и вторую так легко отнять хотите? Я жертва в этой ситуации, а вы еще смеете обвинять меня, что я просто набиваю себе цену!

Я не хотела показывать слабость, но скандал набирает обороты, обстановка накаляется, и я не выдерживаю, всхлипываю.

– Я мать, но даже не знаю, как зовут мою вторую крошку, о которой узнала только вчера. Ни разу ее не видела! Как она там, не плохо ли ей, не обижают ли ее ваши няньки бесчувственные, не обделяют ли лаской! Ничего не знаю! А вам лишь бы ценник на человека навешать и растоптать его, чтобы не мешался под ногами! – кричу я и бью себя по груди в области сердца. Перед глазами туман из слез, но мне уже всё равно, какой я выгляжу в чужих глазах.

Мое сердце разрывается от боли и тоски, что я ничего не могу сейчас сделать.

Истерика накрывает неожиданно и быстро. Губы дрожат, а слез становится всё больше. Спешу их вытереть, пока не расклеилась окончательно.

Хватаю в руки сумку и хочу уже выскочить из конференц-зала, не собираясь больше унижаться перед этим холодным равнодушным бизнесменом, как он вдруг всех выгоняет, явно не желая меня отпускать.

Может, для того, чтобы поговорить наедине и сломать меня, как он это явно умеет, раз уже сумел подняться так высоко в мире жестокого бизнеса среди акул и других хищников.

– Все вон пошли. Быстро! – рявкает он, когда юристы мешкают.

Я же пользуюсь этой заминкой и стараюсь привести растрепанные чувства в порядок, чтобы быть готовой отразить любой его словесный удар. Вот только ему удается меня удивить. И если ему кажется, что неприятно, то я наоборот чувствую, как в моей душе разгорается надежда.

– Говоришь, ты такая любящая мать? Страдаешь от того, что отняли у тебя второго ребенка? – как мне кажется, издевательски произносит он, но мне становится всё равно на его отвратительный характер, когда я слышу имя своей дочери. – Неужели так горишь желанием увидеть мою Карину? Неужели думаешь, что сможешь обмануть меня и изобразить любовь к моему ребенку, когда даже ее родная мать отказалась от нее и сбежала?!

Вот она. Та самая рана, в которой застряла заноза, усугубляющая его и без того тяжелый характер.

– Я родная мать Карины! Я! – кричу я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы.

– Не нужно этих пустых слов, – хмыкает холодно Юдин и упирается кулаками в стол. – Ты делом докажи, что не врешь. Ну же! Хватит смелости поехать ко мне и встретиться лицом к лицу с той, кого бросила за жалкие бумажки, а теперь нагло делаешь вид, что ни причем?

Сердце тут же отзывается на имя моей второй крошки. Сжимается так сильно, что дышать становится невозможно и во рту пересыхает, не давая сказать хоть что-нибудь.

Карина…

Мою вторую дочь зовут Карина!

– Я за своим ребенком хоть на край света сорвусь, – наплевав на то, как дерет сухое горло, отвечаю уверенно и прожигаю взглядом Юдина, словно пытаюсь его испепелить. Но молчу, надеясь, что его возмущения правдивы, и он не заберет свои слова, а даст мне увидеть дочь, с которой нас разлучили. Жестоко. Безжалостно. Ради денег.

На удивление, Юдин сначала молчит. Выпрямляется, а затем ухмыляется, словно заранее раскусил меня.

– Учти, Валерия Дмитриевна, – прищуривается он и произносит жестко. – Я на раз-два раскусываю лжецов и жуликов. Даже не пытайся изображать ту, кого из себя не представляешь. Пожалеешь.

Он говорит со мной с такой неприязнью в глазах, что я сжимаю кулаки и моментально забываю о вежливой манере разговора. Раз он со мной на ты, то и я с ним церемониться не буду.

Я поджимаю губы и тщательно скрываю, что его предложение, обоснованное гневом, вызывает у меня неподдельную радость.

– Поехали, Юдин, если ты, конечно, хозяин своего слова, – прищурившись, провокационно говорю я и вздергиваю подбородок.

Молчу про то, что без дочери уже не уеду. Что-нибудь придумаю, но не оставлю ее этому бездушному человеку, возомнившему себя богом.

– Жди на парковке, – холодное бросает он и первым выходит из конференц-зала.

Я же смотрю ему вслед и сжимаю челюсти, сдерживая себя от тяги вцепиться в Юдина зубами. Чертов толстосум. Еще пожалеет, что связался с такой, как я! Обе мои дочери будут со мной. Клянусь.