Мой тайный друг

Глава 17

Ложь не ведет к счастью

Дима забрался в минивэн, который стоял рядом со старым фонтаном с гипсовой статуей барышни, держащей над своей головой огромный кувшин, последним. Нежно-розовые сумерки рассеивались, словно дымка, тонули в непроглядных чернилах позднего вечера. Кожа горела, в боку кололо, дыхание срывалось на хрип.

В груди – атомные взрывы. Сердце грохотало так, что все звуки вокруг меркли.

– Я так понимаю, объяснений не будет? – Дава насмешливо покосился на него с водительского места. Огненно-рыжие волосы неряшливо упали на его плечи, когда он забавно склонил голову набок, барабаня пальцами по рулю.

– Н-нет, – выдохнул Дима, игнорируя першение в горле.

А затем сполз угрюмо, елозя спиной по кожаному сиденью и упираясь расфокусированным взглядом в крышу, по которой расползались тени от приглушенного освещения в салоне.

В минивэне пахло хрустящей жареной картошкой, сырным соусом и сладкими духами Майи. Вся команда, очевидно, была давно в сборе, ждали только его. Доктор, такой же бледный, играл в мобильном в очередную аркаду со сосредоточенным видом, Костя сидел с идеально ровной спиной, точно штырь ему в позвоночник вкрутили, и косился виноватым взглядом огромных голубых глаз на переднее сиденье. Майя перебирала пальцами спутавшиеся дреды и вяло жевала картошку фри, шурша большим бумажным пакетом.

Похоже, на казнь он тоже опоздал, и Дава успел провести со всеми тремя воспитательную беседу. Пронесло. Дима, не сдержавшись, довольно хмыкнул.

– Рано радуешься… – произнес Дава заговорщически мягко и медленно, не прерывая с ним зрительного контакта. В темных, масляных глазах плясали чертики. Дима тихо чертыхнулся, мечтая задвинуть свое тело поглубже под сиденье. – Для опоздавших у меня припасено особое наказание.

– Тебе бы в тюряге работать, а не танцевать, Дав. Явно прирожденный талант. К садизму, – проворчал Дима больше для вида.

Его тяжкий вздох сотряс салон, отчего с задних мест послышались смешки и шепотки. Нет бы хоть поддержали, а они только злорадствуют.

– Тц, да мне и вас, оболтусов, хватает. – Дава добродушно пожал плечами, посмотрел на скривившееся в страдальческой гримасе лицо Димы, а затем потянулся к своему рюкзаку и достал из него яркий, чуть потрепанный блокнот с дольками лимона и наклейками скелетов. – Вот, держи, это тебе.

– Утешительный подарок перед расправой?

Дима поймал блокнот, прошелся по ребрам пружин мозолистыми пальцами, выдыхая хрипловатый смешок. Непонимающе очертил взглядом лицо в мелких веснушках и расплывшуюся широкую ухмылку, не предвещающую для него ничего хорошего.

– Ты юморист, Димыч.

Дава вновь наклонился к рюкзаку и, покопавшись в нем, достал на свет тонкую ручку с черными чернилами и едва не расхохотался, когда протянул ему ее, раскрыв ладонь.

– Хочешь, чтобы я написал завещание, потому что не уверен, что переживу твое наказание?

– Объяснительную, Дим. В письменном виде.

– Черт, только не это. – Дима в немой мольбе едва не схватился за волосы.

Он и правописание? Он и сочинения? Да лучше сразу завещание. И желательно, чтобы там было одно слово: убит.

– Знал, что ты оценишь!

Майя хихикнула и сочувственно похлопала его по плечу, когда потянулась через Костю, а потом даже поделилась с ним картошкой, разрешив взять одну из своих сокровенных запасов. Костя молча оглядел его и поджал губы, но в этом тоже было что-то от того, что он не завидовал его участи. Доктор, оторвавшись на мгновение от событий в игре, показал ему большой палец и одними губами произнес: «Удачи».

– Может, кто-то хочет составить мне компанию?

Дима обворожительно улыбнулся своей лучшей отрепетированной улыбочкой, поигрывая бровями.

– Или я даже могу уступить, для друзей ничего не…

Когда Костя, смиренно вздохнув, потянул к нему тонкие руки, чтобы разделить эту кошмарную участь, Дава резко одернул Диму за плечо и оттащил обратно на сиденье, строго чеканя:

– Не, не катит, Димыч. Или ты пишешь сейчас извинения и рассказываешь, что заставило тебя опоздать практически на час, или мы не сдвинемся с места, пока ты не напишешь.

– Выбор без выбора! Я об этом у одной блогерши читала.

– Спасибо, Майя, за просвещение, – хмуро процедил Дима сквозь плотно стиснутые челюсти, прожигая взглядом твердую обложку блокнота со скелетами, что упал ему на колени. – Здесь должны были быть не скелеты, а как минимум демоны или стикеры с сатаной.

– Что ты там бормочешь? Я не расслышал.

– Ничего. Тебе показалось.

Дима с тихим щелчком открыл ручку и, надавливая на бумагу, размашисто и криво вывел всего два слова. Сдержать усмешку ему не удалось. Это его кардиограмма. Его стопроцентный диагноз.

– Ты издеваешься?

Дава вчитывался в слова медленно, будто перед ним была поэма в сто томов, а не сухая констатация фактов. Пациент мертв. Все же понятно.

– Даже не думал.

– И что это, может, объяснишь тогда?

Дима поднял глаза к лобовому стеклу, за которым мерцал расцвеченный огнями парк. На черном небе уже проступили первые робкие звезды. Уже так поздно. Оставалось надеяться, что Ася благополучно доберется домой. Все-таки оставлять ее было не лучшим его решением.

Как и танцевать. Флиртовать. И выделываться, как мальчишка. Но это же Ася. Когда еще выпадет шанс быть с ней так близко и позволить то, что не может Дима Котов, парень из неблагополучной семьи, у которого даже нет своего дома? Демьян же мог прижать ее к себе, кружиться с ней в танце и делать комплименты.

Удачливый. Дима ему завидовал. До жжения в ребрах.

С другой стороны – даже он не мог сгрести ее в охапку, как птенчика, уткнувшись носом в ямочку на ключице, и, подхватив под бедра, унести с собой. Скорее всего, Ася бы заявила на него. Потому что Демьян ей – никто. И была бы, конечно, права. Если бы кто-то решился на подобное, то не дожил бы и до официального ареста. И ее строгая мать здесь ни при чем.

– Меня похитили, – протянул Дима, невольно проведя пальцами там, где были написаны и без того знакомые цифры; этот номер – его личный вызов SOS, его персональная анестезия.

– Может, ты хотел сказать, что с тебя стащили джинсовую жилетку, которую я тебе любезно одолжил?

– О, – ехидная улыбка тронула губы, сердце ликующе подскочило, а кожу на месте ее номера начало покалывать, – а джинсовка твоя была отдана похитителю в качестве залога. Прости, Дав. Боюсь, твою брендовую шмотку мы больше не увидим. Но главное, что я тут, да?

Потому что Ася наверняка превратит ее в объект искусства. У нее буквально талант. Быть может, жилетка покроется яркими пятнами или вовсе станет розовой. Или же уменьшится до размера, что подойдет разве что пятилетке.

Интрига. Предвкушение. Азарт.

– О! – передразнил его Дава, закатив глаза, и в груди у Димы шевельнулось нехорошее предчувствие, потому что в темных глазах друга уже плясали не черти, а проглядывал сам дьявол в языках плящущего пламени. – Да ты что? Это большая радость, Димочка. Я просто счастлив, что «все мы здесь сегодня собрались».

– Кажется, что самое время бежать.

– Согласен.

– Да дайте я хоть уровень пройду, блин.

– Народ, у меня для вас хорошая новость и плохая. С какой начать?

Дава склонил набок голову и медленно оглядел всех, точно сканируя смертоносным лазером. Ни дергаться под этим пронзительным взглядом не выходило, ни дышать.

– Хорошо, раз вы единогласно решили…

Дима сдавленно фыркнул, бровь взлетела вверх: ничего они не решили, но когда это останавливало Даву, для которого самое важное мнение – это его собственное?

– То начнем с хорошей. Я уладил вопрос с сережками и полицией.

Дима только сейчас понял, что до этих слов не мог и вдохнуть нормально. И что совершенно забыл о случае с полицией. Он все еще радовался случившейся встрече с Асей. В него будто раз пять врезалась молния, внезапно появившаяся на безоблачном небе и подпалившая все его нервные окончания. Но он совершенно точно ни о чем не жалел.

Разве что о том, что Ася сейчас не сидит рядом с ними. И пропадает черт-те где в этом мире, полном опасностей.

– Дава, ты лучший!

Дима, натянув улыбочку, поднял большой палец. Все-таки пронесло. Не очень-то хотелось заканчивать этот вечер многочасовым разбирательством в полицейском участке. Майя от радости бросилась к Даве на шею, стискивая его в крепких объятиях и погружая в краски ярких дредов. В глазах у нее дрожали слезы. Рома, качнувшись от потрясения, широко улыбнулся, а Костя захлопал в ладоши, напоминая восторженного ребенка.

– А теперь к главным новостям. – Дава не поддался всеобщему ликованию: его голос звучал надтреснуто и сухо, а тонкая улыбка казалась вымученной и неискренней. Онн устало подпер щеку ребром ладони, бросив на них всех гневный взгляд. – Чтобы разгрести ваш прокол с сережками, мне пришлось передать в фонд помощи нуждающимся и страждущим весь сегодняшний куш.

– Кому-кому? – пораженно пробормотала Майя и обидчиво надула и без того пухлые губы, едва не показывая на них всех пальцем – ведь они и были теми, кто действительно нуждался в деньгах.

– Гражданам полицейским, конечно, а вы о ком подумали? Или вы полагаете, что нас отпустили за мои красивые глазки и врожденное обаяние? Тут, конечно, без вариантов, но для вида пришлось все сделать по протоколу, сами понимаете.

Дима, не сдержавшись, выдохнул смешок и пихнул друга локтем в бок, когда тот самодовольно улыбнулся. Ситуация – жесть. Но что ему нравилось в этом ненормальном рыжем демоне, так это то, что он поступает справедливо.

– В следующий раз сдадим тебя с твоими глазками в качестве пожертвования, черт. Сэкономим.

– Эй, у меня и тело огонь! Это будет слишком щедро, не находите?

– Не-а, – единогласно отозвалась вся команда, и Дава показал им средний палец.

– Предатели.

Они топтались у обшарпанной двери. Дима едва не налетел на велосипед и целый ряд картонных коробок, забитых детскими игрушками, когда продирался через застывший полумрак лестничной клетки; старая нежно-синяя плитка поблескивала в белом свете фонарика на мобильном, точно морские волны в отблеске луны.

– Каждый раз одно и то же, – раздался приглушенный голос Давы, когда Дима тихо выругался, согнувшись пополам, чтобы поймать шатающуюся наверху самодельной картонной башенки коробку.

– Хоть какое-то постоянство.

Одна из игрушек все же покинула привычное место обитания, с резиновым призывным звуком шмякнувшись на плитку куда-то ему под ноги.

– Черт.

– Можно хоть иногда звать меня по имени.

Дава тоже держал в руках фонарик, который подсвечивал его острые скулы, блеклые веснушки и темную кофейную горечь в глазах. Он легко подхватил почти укатившийся к лестнице маленький резиновый мячик и развернулся к Диме, строя притворно-обидчивую моську:

– Хотя бы ради приличия и дружеской солидарности.

– Не-а, с приличиями не ко мне.

Дима хмыкнул, подпирая боком коробки. Пыльный воздух пах чем-то жареным, масляным, где-то чуть выше было слышно, как тихо мяукнула кошка. Из окон на лестнице тянуло прохладой сгущающихся сумерек. Старый трехэтажный дом с угольчатой черепичной крышей, втиснутый между такими же рыже-красными кирпичными близнецами на одной из узких проезжих улочек, вымощенных каменными дорожками. Одно из исторических достояний Приморска. Первые этажи тут отдали под кафе, парикмахерские и туристические фирмы, а на верхних, как и лет пятьдесят назад, ютились в небольших квартирках люди. Развешивали белье на балконах или бельевых веревках на маленьких островках задних дворов, поросших зеленью с покосившимися деревянными ограждениями. Пользовались угловой лестницей, чтобы не сталкиваться с посетителями и туристами в своих поношенных старых одеждах и с по-южному обгоревшими лицами.

Дима не мог и представить, что его лучший друг будет жить в одной из старых квартир в исторической части городка. Точно не тот самый парень, у которого мобильный последней модели и сплошь брендовые шмотки. Он считал, что Давид Гаспаров, как какой-то барин, живет в одном из курортных коттеджей с бассейном, сделанных из стекла и деревянного каркаса. Ненадежных, жутко дорогих и кричащих о том, что их порог может переступить только избранный. Вроде он даже слышал, как одноклассники говорили, что Дава и живет в одном из таких. Пока не познакомился с ним поближе. Дава однажды рассказал ему, что хотел бы пожить в доме мамы, узнать ее, раз не смог раньше. Его мама умерла пару лет назад от болезни, а отец долгое время ничего о ней не рассказывал. Поэтому Дава и перевелся в их школу, переехав в Приморск, где выросла его мама.

Дава подкинул мячик и нажал на черную кнопку звонка. Плотный воздух пронзил мелодичный, напевный звон, и Дима невольно принялся поправлять растрепавшиеся на голове кудряшки, чертыхаясь и пытаясь привести себя хоть немного в человеческий вид.

Из-за того, что он не мог перестать беспокоиться за Асю, но чувство гордости, колючками впившееся в ребра, не дало ему ей написать – она соврала ему, чтобы сходить на концерт, – он всю дорогу до города ехал, наполовину высунувшись из окна, как флаг за независимость или ловец попутного ветра. В итоге от быстрой езды от былой укладки не осталось и следа.

Дверь резко открылась, впуская в душный полумрак лестничной клетки с вечно выбитыми лампочками теплый желтый свет и ароматы еды, такие аппетитные, что у Димы свело желудок.

– Ну наконец-то! Я уже думала идти искать тебя с полицейскими собаками по лесам и нырять с аквалангом! – На пороге появилась родная тетя Давы – женщина средних лет в домашнем пушистом халате с единорогами и пучком русых волос, собранных на затылке. Младшая сестра его мамы.

– Круть! Я что-то рано пришел, не застал тебя в компании собак, рыщущей по лесу с моей футболкой.

– Я волновалась, а ты снова со своими шуточками.

Дима, который капитулировал в единственное доступное для укрытия место и не мог рассмотреть происходящее, по свистящему звуку, рассекающему воздух, понял, что скорее всего тетя Таня прямо сейчас замахивалась на своего племянника полотенцем. А тот привычно отскакивал в сторону и смеялся.

– Так я тоже волновался! Думал, как же тут без меня моя любимая тетушка, места себе не находил, – протянул Дава елейным голоском.

Дима в недрах своего убежища на это только фыркнул, предугадывая, что будет дальше: он кинется обниматься или же встанет на колени в мольбе о прощении. Оба варианта всегда работали, ведь Дава включал свою артистичность.

– Не подлизывайся, я все еще сержусь.

Точно. Объятия. Несколько неуверенных шажков. А тетя Таня привычно бухтит и оставляет едва заметный поцелуй на его макушке, отчего Дава застывает, а его бледные щеки на мгновение вспыхивают. Дима, когда впервые увидел эту умилительную картину, еще недели две отходил, пытаясь развидеть своего друга. Домашнего, расслабленного и счастливого.

– А что это с твоим другом, огонечек?

– Да клад, наверное, ищет, – ехидно бросил друг. Его голос зазвучал громче, словно он подходил ближе. – Я ему пару дней назад сказал, что ты от Лено2к в одну из коробок спрятала кулек с конфетами. Хочет первым добраться.

– Я и не думала, что он такой сладкоежка.

– Ты не представляешь насколько! Он за конфеты готов драться насмерть.

– А я-то все понять не могла, почему он вечно побитый и в синяках.

– Борьба за сладости и не такое с человеком делает. Сладкоежки от сладкого ж звереют, сахар в голову ударяет, и вот, начинается.

Нет. Дима совершенно точно его когда-нибудь прибьет.

– Милый, – тетя Таня легонько погладила его по спине, какой стыд, – ты не переживай, я тебе к чаю дам конфеток. У меня еще один тайник есть от этих проворных детей. Поделюсь с тобой.

– Здрасте, теть Тань, – сипло пробурчал Дима игрушкам в коробке, сверля взглядом маленького плюшевого медведя. – Да я тут еще позависаю.

Пару минут. Или вечность.

– Ты уверен?

– Совершенно. Кхм, я сейчас пытаюсь побороть свою зависимость от сладкого, и такая… практика помогает.

В контексте эта легенда все равно звучит лучше, чем то, как выглядит сейчас его шевелюра. Как бы тетя Таня при виде такой красоты не отправила его в больничку, решив, что он трогал руками оголенные провода.

– Головой в коробке?

– Да, успокаивает.

Дима судорожно втянул носом затхлый воздух, думая, что еще немного – и будет выдыхать огонь, потому что совсем рядом раздался смех Давы, а потом его тихое лисье:

– Вон оно что. Я запомню. В следующий раз, как выйдешь из себя, я надену на твою голову коробку. И все будут называть меня суперукротителем Халка!

– Если доживешь до этого, черт.

– С твоим пренебрежением моим именем, Димыч, я точно не доживу – мое сердце остановится раньше. От огорчения.

Они вместе, пихаясь локтями и переговариваясь, завалились в узкий освещенный коридор со стоящей в углу вешалкой для одежды. Тетя Таня оставила их пару минут назад, когда, точно героиня ситкома, вдруг всплеснула руками и неловко произнесла: «Тогда я вас оставлю». Да, Дима знал, как выглядят эти комичные персонажи по телевизору. Спасибо Волгиной. Вот под ребрами снова начало свербеть, стоило в свои мысли впустить подругу детства. Не тайную любовь всей его жизни. Не путать.

– Чувствуй себя как дома!

Дава скинул кеды, потянулся и послал ему ухмылку, скидывая толстовку и вешая ее на один из пустых крючков, отчего у Димы проступила на лбу морщинка.

– Да как скажешь, только у тебя есть своя комната. Можешь устраивать бардак в ней.

– Все время забываю, что в тебе, помимо Халка, еще уживается «отчаянная домохозяйка».

– Твой вкус на сериалы меня пугает.

– Сказал чувак, который смотрел все три части «Будки поцелуев»^[3].

– Повторяю, – Дима сгреб его толстовку и кинул тому в руки, аккуратно ставя свои поношенные кроссовки в уголок у двери, – это Ася их смотрела.

– Да ну, а кто мне жаловался на то, что герои в конце расстались?

– Ну так тупо же три фильма потратить на то, чтобы в очередной раз разочароваться в любви.

Дима застыл, пронзенный осознанием, что только что попался в ловушку друга. Замолкнув, он окинул его раздраженным взглядом и пихнул плечом, чтобы первым добраться до раковины в ванной и вымыть руки.

– Что и требовалось доказать! Не смотрит он, как же.

– Больше нет. После этого фильма и парочки экранизаций Николаса Спаркса я теперь сам выбираю фильм на наши с Асей субботние киновечера. Достало видеть, как она плачет. Чего ты опять на меня так косишься?

– Чувак, твоя осведомленность в романтических мелодрамах поразительно глубока.

Дима набрал ладонями ледяной воды и с довольной усмешкой выплеснул ее Даве в лицо. Завязывалась потасовка, летели брызги, слышался хриплый смех. А потом на него кто-то налетел со спины, едва не сбивая, и вцепился в ногу с радостным возгласом:

– Братик, ты пришел!

– Эй, – Дава скептически упер руки в бока, в недоумении выгибая бровь, и указал себе на грудь: – Ты ничего не попутал? Это я твой братик вообще-то.

– Дениска, давай не будем будить в твоем брате демонов. – Дима опустил глаза и с усмешкой посмотрел на коротенькие светленького мальчишку лет четырех в пижаме с самолетами. Его голубые глаза весело искрились, а маленькие ручки тянулись к нему так доверительно, что у Димы привычно встал в горле колючий комок.

– Я вообще-то все слышу. – Дава облокотился о стену, проходясь пальцами по намокшим прядям, прилипшим ко лбу.

– Что скажешь?

– А мы с тобой полетаем?

Дениска подпрыгнул, задумчиво нахмурился, выжидающе дергая его за брюки, – домашний любимец всей семьи тети Тани. Дима очень надеялся, что хоть у него будет детство. Что ничто не заставит померкнуть этот добрый нежный взгляд озорного белобрысого ангелочка.

– Даю слово пацана.

Дениска серьезно кивнул и только после этого широко улыбнулся, повернул голову в сторону своего двоюродного старшего брата и понесся к нему с тем же рвением, влетая макушкой в живот.

– Полегче, мелкий! – Дава взъерошил его волосы, расплываясь в мягкой улыбке. – Что, жить без меня не можешь, да?

– Да! Ты самый лучший братик во Вселенной!

– Раз так, тогда марш делать поделку, что вам в саду задали. Так и быть, лучший во Вселенной братик составит тебе компанию.

Дениска топнул ножкой и протестующе качнул головой. А затем тоненько заявил, капризно поджимая губы:

– Поэтому мне веселее с Димой!

– Конечно же, с ним ты только балду гоняешь, а еще он потакает всем твоим капризам. Куда мне до него.

– Эй, я вообще-то…

– А единственный раз, когда я оставил вас двоих с домашкой, вы сделали из листов тетради самолетики.

– Было весело!

– Не сомневаюсь.

– Дав, ему четыре. Дай пацану побыть ребенком.

– А тебе семнадцать. А иногда я не вижу между вами разницы.

– Душ-ни-ла. – Дима отчеканил слово, скорчив гримасу, и уперся взглядом в запотевшее зеркало, едва сдерживая обреченный смешок при виде того, во что превратились его волосы.

– Душнила, – тут же повторил Дениска, показал Даве язык и попытался вырваться, когда тот подхватил его на руки и вышел в коридор.

– Я запрещу вам общаться.

Глаза Давы метнули молнии. Дима пожал плечами, прекрасно зная, что это пустые угрозы. Они вместе часто забирали Дениску из садика, а с Леной гуляли на набережной и играли в чаепитие с ее куклами. Еще есть Егорка, замкнутый и неразговорчивый мальчик, которого тетя Таня взяла из детского дома, он знакомый ее погибшей в аварии подруги. Дима, может, и не часть этой шумной семьи, но частенько проводил время с ними.

– Ух ты, косплеишь Битлджуса?

Лена появилась в коридоре с телефоном в руках. Второклассница с развитыми социальными навыками, которая в свои неполные восемь ведет блог, смотрит с ними ужастики и рассказывает жуткие истории и легенды, которых начитается в соцсетях, несмотря на все попытки тети Тани оградить ее от всего.

Лена восхищенно присвистнула. Щелчок. Вспышка. Теперь его дурацкая прическа и наверняка идиотское выражение лица отпечатались снимком в ее мобильном.

Чудесно. Этот день не мог закончиться никак иначе. Наверняка его фотка теперь будет гулять на всех ее мемных видео. Но ничего, он с ней договорится. В конце концов, он знает, где тайник с конфетами – попался, когда прятал свою голову в коробке. Хоть какие-то плюсы в том позорном эпизоде его биографии.

Дима прикрыл дрожащие веки, под которыми болезненно пульсировало, пока горячие капли смывали с его волос слипшуюся меловую смесь. Угольно-черный добавлял странного гротеска. Вытачивал из него другое. Обманчивое. Демьяна. Мальчишку из популярных роликов. Его тень. Долбаную мечту.

Черные разводы стекали по шее, едко пахло краской, водосточной канализацией и плесенью, в висках стучало от нарастающей головной боли, разгоряченную кожу обдавало холодом, когда он царапал позвонками спину о битую плитку в душевой. Здесь так тихо, душно, и мысли разрывал только шум капель, бьющих по телу.

Дима открыл глаза и тяжело задышал. Краска сходила слоями, как и пьянящее светлое чувство от сумасбродного вечера. Родные Давы уже и перестали спрашивать их обоих, чем они там таким занимались, привыкнув, что друзья иногда приходили в ярком гриме или в необычной одежде, просто заявляя, что у них была очередная подработка. Правду об их танцевальных выступлениях не знал никто.

Когда от Демьяна осталась только черная корочка краски за ухом, а воспаленный взгляд тоскливо расплылся на мутной поверхности зеркала, губы обожгла усмешка. В груди что-то треснув закололо.

Ася танцевала с Демьяном, флиртовала и даже предложила постирать его вещь. Он же ловил ее шипучие взрывные насмешки, хлесткие фразочки про «старайся лучше» и тихое, надрывное «у тебя это пройдет», когда его губы оставили отпечаток на ее невероятно мягких и податливых губах. Медовый, горький. Где-то между его сном и реальностью.

Выдуманный мальчик Демьян сегодня смеялся с Асей, испытывал ее, дразнил, касался, сокращал между ними расстояние, так что ближе некуда. Воздуха нет. А невыдуманный, самый настоящий второй мальчишка под этой маской задыхался. От боли, нежности и смеси желаний, что бурлила огнем внизу живота. И что это еще за прикол с тем, что ее сердце занято? Дима бы знал, если бы она была в кого-то влюблена. Ведь да?

– К черту. – Дима оставил на своем лице – в отражении в зеркале – тающий отпечаток кулака.

Ударить не мог, пусть эмоции и разрывали внутренности. Искали выход. Рассеченная на костяшках кожа все еще пылала.

Последствия его прошлого срыва. И будто ему сегодня мало, боль бьет резко и бескомпромиссно в солнечное сплетение, чтобы согнуться пополам и сползти на пол, хватаясь за бортик раковины.

Власова затянула на его шее поводок. Чертова система взяла верх.

Ему придется вступить в этот кружок хрупких белых лебедей-танцоров. Наверняка скоро там полетят перья и переломятся крылышки. А он будет стоять среди этого хаоса и улыбаться.

И делать вид, что так и было задумано. А не то, что у него не получается по-другому. Как бы он ни пытался.

Это у Демьяна все выходит легко. Даже нравится Асе. Его Асе.

– Прости, ладно? Я не хотел. Так просто вышло. Я… – Шепот сорвался с губ глухо, точно легкие пробиты и дышать остается считаные секунды.

Он не хочет тебе мешать, Ась. Он хочет, чтобы ты расщепляла его до атомов одними своими кокетливыми шипучками-улыбками и кружилась с ним в медовой круговерти огоньков, в пропитанном карамелью и теплом воздухе. Как с Демьяном.

Но реальность бывает жестокой. Иначе как еще объяснить то, что он теперь знал, как с ней может быть? Горькое осознание того, что она с ним никогда не случится, ломало сильнее всего, что с ним когда-либо происходило. Ничего с ними не случится. Потому что он ее друг детства, отпетый хулиган с собственным черным ящиком в душе, набитым кошмарами из прошлого. Он работал на ее семью и ждал ее внимания, как верный пес. А Демьян своевольничал и шутил, что они «женатики». Носил дорогой прикид и пах, как мечта любой девчонки.

Худший расклад для его и без того разбитого сердца.

– Ты должен ей сказать.

Дима уже и не помнил, что успел сболтнуть Даве, пока отходняк накрывал его и сбивал с ног, а чувства искрили под кожей до стиснутой челюсти. Он лежал на диване среди игрушек Дениски, пока тот тихо посапывал у него на животе, раскинув в стороны ручки. Тело затекло – не пошевелиться. Маленькая комнатка тонула в уютном полумраке, разбавляемом светом от настольной лампы.

Ася боялась темноты и замкнутых пространств. Всегда спала с включенным ночником. И вздрагивала, как испуганный котенок, от резких звуков, забавно зарываясь носом в подушку. Иногда они делили свои кошмары на двоих – сцепленные руки, замершие в нерешительности тела. Сердце непривычно замирало и дрожало, когда он сжимал ее ладонь и только тогда понимал, что вновь может чувствовать жизнь. Его будто утаскивало на морское дно. Куда-то между «папа» и «я так сильно скучаю по тебе». Тогда можно было сделать глоток воздуха и не захлебнуться. Быть собой.

– Дав, ты только представь, – начал Дима хрипло, боясь, что разбудит мальчишку, а стены треснут от гвалта, что устраивало его сердце в груди лишь от одной шальной и такой ненормальной мысли: – Я бы мог быть для Аси идеальным парнем, лучшим! Водил бы ее в рестики, рассказывал о своей безмятежной жизни и дарил цветы. Или что там еще парни делают?

– Не ты, а Демьян, – хлестко поправил Дава, поджимая тонкие губы. В его руках был потертый томик Кафки «Превращение», а глаза скрывали тонкие стеклышки очков. – Ну и, допустим, она влюбится в Демьяна, а что потом? Признаешься ей, скажешь правду?

– Нет никакого «потом». Просто…

Да, Ася – его запретная мечта. Но теперь у него появилась возможность получить ее хотя бы так, через сценический образ. Какая разница? Дима ей точно по статусу не подходит. В отличие от везучего Демьяна. И пусть все ложь, Ася ведь не знала об этом. Для нее все будет по-настоящему.

– Не лезь в это, от лжи не бывает счастья. Она только все разрушает. И вот – ты один в королевстве кривых зеркал, стоишь, как полный идиот, с разбитым сердцем.

– Мне и осколка будет достаточно.

– Чтобы он поселился в твоем сердце и сделал мир бесцветным, как у Кая в «Снежной королеве»?

– Нет, он был бы воткнут в мое сердце, и оно никогда не переставало бы болеть. И я знал, что однажды я являлся для Аси кем-то важным, я был ею любим. Мне плевать на последствия.

В его сценарии не было иной развязки. Мама уже воткнула в него такой осколок, когда бросила и ушла, затем папа. Если следующий будет от Аси – он распахнет руки для объятий и позволит ей ранить его с улыбкой, что дрогнет от всепоглощающих чувств.

Он никому не признавался, что все еще ждал звонка от мамы. Все еще иногда, точно в наваждении, топтался у сгоревшей заброшки, в которой раньше была их звеневшая от смеха квартира. Все еще хотел заглянуть ей в глаза и преданно, грустно задать один-единственный вопрос: «Мам, почему ты так долго?»

– Как бы тебе сказать, – Дава считал его настроение, и тени в его темных глазах стали непроницаемым дегтем. Он вдруг подался чуть вперед, прижимая к груди книгу, – любовь не всегда про мучения и боль. Ты сам вправе выбирать.

– Хочешь сказать, я выбрал не ту девушку?

– Хочу сказать, что если ты будешь притворяться, то сделаешь себе же хуже. Это тебя уничтожит, Дим. Поверь мне.

– Тоже мне, философ. Ты же вполне живой.

Дима устало фыркнул, его клонило в сон после горячего душа и игр с Дениской, что два часа назад примчался к нему с шишками в руках и утащил делать поделку в их с Леной комнату. Пальцы все еще пахли клеем и хвоей. Сейчас же Денис спал, изредка ворочаясь, поэтому Дима осторожно клал руку ему на спину, чтобы тот не соскользнул во сне с кровати. В голосе Давы слышалась какая-то непривычная обреченность. И смотрел он на него заторможенно, будто в стенку. Пока в сознании, очевидно, крутилось совсем другое кино.

Дава таким не бывал, даже когда случайно говорил что-то про отца. Например, что тот часто его «воспитывал» и просил не косячить. Только смеялся неестественно громко и натягивал рукава кофты, подгибая ноги в коленях, словно обороняясь. А потом мог спокойно рассказывать про завершение спортивной карьеры в фехтовании, минус по зрению и какое-то дельце, которое он провернул летом, до перевода в их школу.

Но сейчас… это другое. Пугающее до леденящей дрожи.

Что с ним, черт его дери, случилось?

Пока мысли путано крутились в голове, Дава неожиданно с театральной трагичностью воскликнул:

– Как тяжко мертвецу среди людей живым и страстным притворяться! Но надо, надо в общество втираться, скрывая для карьеры лязг костей…^[4]

– Тебе надо перестать читать всю эту муть с превращениями и кашками, – проронил Дима, выдержав паузу. Отчего-то его все еще била дрожь, но он старался говорить безразлично, при этом неодобрительно косясь на поэтический выпад Давы.

– Кафкой. Он Кафка, а не кашка.

– Да хоть кисель.

– И это стихотворение Блока.

– Его тоже не читай, явно вредно для твоей кукухи, черт. – Дима ухмыльнулся сквозь дремоту, прикрыв отяжелевшие веки и медленно проваливаясь в бездну беспокойного сна.

– Много ты понимаешь.

– Я вообще спец по лучшим решениям, ты просто не слушаешь.

Ладно, это наглая ложь. У него золотой кубок по провальным решениям. Потому что часто мозг отключался, оставляя его наедине с разрушительными чувствами. А потом приходилось разбираться с последствиями.

– Убеждай себя в этом, вдруг случится чудо?

Голос Давы слышался точно через ватную стенку, приглушенно, издалека. И все равно, прежде чем погрузиться в очередной кошмар, тянущий к нему свои щупальца, царапающий и хватающий за горло, Дима заметил, как Дава снял с пробковой доски над столом детский рисунок. Фигурки, нарисованные мелом, стояли близко друг к дружке, будто прилипшие, сверху сиял большой кругляш солнца, а на лицах – улыбки. Они держались за руки и шли в свое лучшее. Далекое.

А потом мир поглотила темнота.