Мой тайный друг

Глава 3

Догонялки

– Как «что», обезьянка…

Когда пальцы Димы – горячие, сухие – опустились на ее приоткрытые губы, Ася изумленно распахнула глаза. Она была готова задохнуться от его близости. Кожу пекло так, что было почти больно, а он самым наглым образом вдруг улыбнулся и весело ей подмигнул.

– Ты сказала, что заплатишь. А мне как раз хотелось посмотреть шоу с твоим участием. Я тебе даже грим нанес. Развлечешь, принцесса?

Прелестно. Спасибо, мироздание, а то сама не догадалась бы, что Дима снова решил просто подшутить.

– Что ты…

Догадка всплыла в разуме едва уловимой искоркой, но ее хватило, чтобы, очнувшись от наваждения, дотронуться до своего лица и обнаружить, что оно чем-то перепачкано.

О боги. Это мука2!

Пока она умирала от волнения, Дима в открытую издевался.

– Так тебе гораздо лучше.

– Шут гороховый.

– Как и напарница. Как думаешь, уже можем устроить комедийное шоу или сначала надо порепетировать? Кстати, у тебя вот тут получились милые усики. Как у обезьянки.

Невозможный.

У обезьян нет усов, чтоб ты знал. А у котов есть. И она готова тебя за них оттаскать.

– Котов!

Ася подскочила к пакетику с мукой и опустила в него руки.

Держись, Котов. А лучше – беги.

– Даю тебе фору в три секунды.

– Да ты, видать, шутишь?

– Две.

– Догонялки в три часа ночи, Ась. Нет.

Дима отступил, примирительно подняв ладони со следами преступления – все белые, точно в снегу.

– Ты меня не заставишь, – выдохнул он, пряча улыбку за сдавленным смешком.

– Одна, – отрезала Ася тихим голосом, на миг дрогнувшим, но не от волнения, а предвкушения.

– Ладно, ты очаровашка. Признаю. Даже в муке.

Дима произнес это так, будто у него в горле что-то застряло, и осторожно взглянул на нее. В полумраке ее лица не разобрать, и Ася этому даже обрадовалась. Кожа покрылась мурашками от его слов. Жаль, что он не всерьез.

– Не сработает, Котик. – Ася недоверчиво качнула головой, а затем шепнула: – Беги.

И сорвалась с места, едва не уронив тапочку.

Дима страдальчески вздохнул. Он для этого был уже слишком взрослым, почти совершеннолетним, и не собирался поддаваться на провокации. Но все равно, заметив, как она несется на него, сделал несколько шагов назад, протестующе выставив руки вперед.

– Тоже мне взрослый, – протараторила Ася, задыхаясь от смеха, а затем забралась на стул и запрыгнула Диме на спину. Обхватив за шею, она начала пачкать его мукой. – Тебе всего семнадцать, Котик.

– Скоро восемнадцать.

– Еще скажи, что скоро на пенсию, – выдохнула она и едва не подавилась воздухом, когда ощутила, как его горячие пальцы обхватили ее оголенные бедра, не давая упасть.

Тело мгновенно стало ватным.

– Именно.

Даже во тьме Ася заметила его улыбку, и ироничная интонация в его голосе защекотала кожу. Дима посадил ее на край стола, переводя дыхание, и отстранился.

– Уже мечтаю печь печеньки в розовом фартучке, ворчать на современную молодежь и смотреть «Улицы разбитых фонарей».

– Ты и так все это делаешь, дедуля. К слову, в «Улицах» сюжеты явно для тех, кто хочет словить инфаркт, так что велика вероятность, что с твоим пенсионным возрастом все может закончиться плачевно.

– Тоже неплохо. Покатаюсь на скорой, как важная персона, под звуки сирены. Ты же придешь навестить старичка в больницу?

– Ага, принесу тебе апельсины. С таким-то здоровьем ведь мучное будет нельзя. И с печеньками придется завязать. У тебя постельный режим.

– Черт. – Дима состроил гримасу и отложил кепку в сторону, а затем смерил ее серьезным взглядом. – Почему для моего будущего ты выбираешь такие удручающие варианты?

Ася на секунду застыла.

– Хорошо, Дим, в своем уважаемом пенсионном возрасте ты будешь печь булочки в собственной пекарне, и за ними выстроится целая очередь, а я в первых рядах. – Ася кротко улыбнулась, представив их вместе в старости.

Было бы здорово пройти с ним этот путь до самого конца. А еще чтобы его мечты сбылись.

Но Котов вдруг как-то обреченно оперся руками о стол. Он тяжело вдыхал и выдыхал, словно ему не хватало воздуха. Словно она сказала что-то не то, дотронулась до чего-то сокровенного в его сердце.

Потревожила старую, едва затянувшуюся рану. Глава 4

О мечтах

Нет, нет, нет. Пожалуйста.

И как она могла напомнить ему об этом? Как могла ткнуть острой кочергой едва горящие угольки в его сердце?

Ася помнила, как Дима – ему было лет девять – расставил руки и, остановившись у края скалы, крикнул надрывающимся голосом:

– Когда я вырасту, у меня будет своя пекарня! Дождись, пап! Ты будешь мной гордиться!

Тогда в их детских умах все было просто, желание могло стать осязаемым, стоило только прокричать о нем в волшебном месте. Тебя обязательно услышат. Ася тогда тоже в это верила, и сердце в ее груди билось гулко и часто. Ей хотелось, чтобы его мечта исполнилась.

В лучах холодного осеннего солнца Дима виделся ей неземным. Золото путалось в его кудряшках, подсвечивало загорелую кожу. В то мгновение весь он будто был пронизан светом. Надеждой. Искренней, наивной, еще такой ребячьей.

В тот день они договорились вместе загадать желание. Дима часто видел, как на этом месте взрослые, стоя на краю обрыва, просили о заветном, посылая мечты в бескрайнее бушующее море, в застывшее матовой голубизной небо. И это таинство напоминало ему маленькое чудо.

Он отошел в сторону, подбадривающе ей улыбнувшись, и Ася подошла к краю. Камешки под ботинками мелко задрожали и скатились вниз, затерявшись среди темных волн и торчащих валунов. Дыхание перехватило. В воздухе пахло прелой листвой и приближающейся грозой. Вдыхать его на высоте было больно, но Ася молчала.

Перед глазами все замерцало невнятными бликами. Поплыло. Пальцы замерли на боку. Там, где под одеждой был большой шрам. Трещина, что отсекла ее от счастья, до которого она теперь не могла добраться, сколько бы ни пыталась. Писала папе письма, просила прощения, плакала. Она так сильно скучала по нему, но он даже не отвечал ей.

Горло сдавило спазмом, слезы подступили к глазам.

У Димы были свои цели, и она не сомневалась, что в будущем он многого добьется. У нее же – только желание исправить свою роковую ошибку. Стать нормальной. Перестать подводить родных. А еще чтобы мама и Марта были счастливы. И папа вернулся домой. Ничего масштабного.

Хотелось прошептать: «Я хотела бы все исправить».

И в этом «исправить» умещалось так много, что другие слова были не нужны. Но Ася боялась произнести даже его – казалось, так она вырвет из себя самое сокровенное, не сможет сохранить тайну, которую ветер унесет ввысь, как только это слово сорвется с ее губ.

– Ну, закончила?

Ася неуверенно кивнула и попятилась. Она ничего не загадала. У нее не было мечты, только счастливое прошлое, которое очень хотелось вернуть назад.

И тут она услышала доверительный хриплый шепот, так близко, что тело сотрясла дрожь.

– Что загадала?

– Секрет.

Дима приблизился и нахлобучил ей на макушку отцовскую красную кепку, скрывая от редких туристов и местных ее распухшее от слез лицо. Ася и не заметила, как начала плакать, когда они спускались со склона. А затем он неожиданно наклонился и заглянул в глаза, осторожно добавив:

– Ничего, если у тебя пока нет желания. Еще успеешь загадать, когда вырастешь.

Он понял, что она ничего не загадала. И понял почему.

Сердце Аси тут же затопило теплом и благодарностью.

Дима в детстве был совсем другим. Открыто выражал свои чувства, увлеченно рассказывал о своих мечтах, о папе, об их пекарне. Но в один день повзрослел, точно выгорело в нем все. Стал, как она, – грустным и потерянным.

И теперь вместо «я классный повар» – руки в мозолях от грубой работы, белый фартук официанта, вымученные улыбочки и печальный взгляд в небо, будто говорящий: «Прости, пап, я не могу этого желать. Ничего не получится».

Вот так давняя детская мечта замаячила на задворках памяти, больно кольнув и без того надтреснутое сердце. Дима в этой оборвавшейся идиллии вдруг неожиданно хрипло рассмеялся в надежде возродить умершую между ними атмосферу.

– Кот… – тоненько протянула Ася, почувствовав вину за свои слова.

Отравляющую вину. Ей было мучительно видеть его таким разбитым. Ведь всего пару минут назад можно было задохнуться от веселых искорок в его красивых зеленых глазах.

Дима не скажет ей, что больше не мечтает о своем деле. Ему было больно, но он все равно с увлеченностью счастливого фанатика возился с рецептами, не позволяя себе большего.

– Я же просил так меня не называть, обезьянка, – бессильно огрызнулся он.

И бросил на Асю взгляд, полный огня. Не согревающе теплого, нет. А страстного, разрушительного. И на мгновение между ними образовалась пропасть. Дима коротко усмехнулся чему-то своему, а Ася вся сжалась в комочек, привычно подтянув коленки к груди и жадно глотая стремительно остывающий между ними воздух.

В глазах друга будто отпечаталось: «Такой, как ты, никогда не понять мою боль». Богачке. Девочке с серебряной ложечкой во рту. У которой все есть по праву рождения. А у него нет ничего. Мама бросила, когда ему было лет пять. Отец погиб, попав под машину, когда ему исполнилось семь. Но она ведь в этом не виновата. Ася вглядывалась в его такое знакомое и такое чужое лицо, уже не пытаясь вновь в этой тьме отыскать осколки его души. Слишком страшно там их не обнаружить, осознать, что нет ее больше. Души. Есть только отчаяние и глухая ненависть.

Даже не к ней, а к тому, что у него отняли. Был большой дом, семья, праздничные ужины по выходным с музыкой из радиоприемника. А потом мама решила уйти к какому-то мужику за такой же красивой жизнью, как у Волгиных, и мир мальчика рухнул. Осталось лишь сгоревшее, выжженное. Ожог, что не давал ни о чем забыть. И чем Дима становился взрослее, тем яснее понимал, что его место – вне поля зрения тех, кто живет в роскошных гостиницах, ездит на служебных машинах в школу и легко может поступить в столицу, сияющую тысячами огней, полную возможностей.

Ася все это знала. И, зажмурившись, закусив до боли нижнюю губу, она просунула озябшую руку в карман толстовки и нащупала шрам на животе. Ей тоже очень больно. И ее жизнь далека от сказки.