Мой тайный друг

Глава 21

Держать удар

Расхламление нижних полок кухонного шкафчика с облезлой деревянной дверцей доставляло какое-то моральное удовлетворение.

Дима вынимал его внутренности – коробки из-под чая, ненужные запчасти, банки тушенки с давно истекшим сроком годности, какие-то тряпки, которые почему-то не шли на выброс. Ему будто хотелось достать все из самого себя и наполнить свое пугающе пустое сердце чем-то другим. А может, просто выкинуть то, что не нужно. Вместе со своими чувствами.

– Парень, ты готовишься к апокалипсису?

Дима поднял осоловелый взгляд на Ника, своего дядю, стоящего возле открытой двери. Он едва мог выхватить широкие плечи и длинные ноги – перед глазами сгустилась тьма, и ему с трудом удалось сохранить невозмутимый вид. Как же так? Он же только утром решил прибраться, а сейчас за спиной Ника уже тлело алым огоньком солнце, погружаясь в темную пучину моря.

Щелкнул выключатель, и их с дядей «берлогу» озарил желтый грязноватый свет лампочки, болтающейся в центре комнаты на оголенном проводе. Дима неприязненно поморщился на это странное дядино «парень» вместо привычного «Димыч», будто с ним самим что-то не так.

Откуда эта отстраненность и официальность?

Дима хмыкнул, желая вновь занять чем-то руки, и решил ничего не отвечать. Разговаривать не хотелось. Нужно было успеть разобрать оставшийся угол, переложить вещи, вымыть полки. А Ник, как обычно, только отвлекал.

Шаркал в своих тяжелых ботинках, едва не откидывая лежащие в хаотичном порядке на полу банки и коробки, скрипел ножкой стула. Чиркал зажигалкой, распространяя по комнате тяжелый запах сигарет.

– Надеюсь, спички ты сегодня не трогал? – В грубоватом низком голосе Ника прозвучал смешок, и Дима на него нервно дернулся, ощутив, как по телу разбежались колючие мурашки.

– А что?

Он перестал перебирать тарелки, до которых добрался уже по пятому, наверное, кругу. Дима не считал. Его грустные глаза встретились с дымчато-серыми глазами Ника. Хотелось обороняться, но не осталось сил. Кожу под домашней футболкой с дырками там, где тянулся от шеи к плечам и груди ожог, начало жечь. Появилось желание сунуть себя под потоки ледяной ржавой воды, чтобы смыть эту агонию.

Казалось, Ник пытался разрядить обстановку, но у Димы сперло дыхание, а сознание провалилось в пахнущие гарью и ужасом воспоминания.

Он не помнил, как начался пожар. Что он сделал… Они жили тогда с Ником в квартире вторую неделю. После школы Дима оставался в ней совсем один. Повсюду были его детские фотографии и семейные снимки, папина старая коллекция фигурок из шоколадных яиц в коридоре на тумбе, кулинарная книга с исписанными его плохо читаемым почерком заметками на кухне. Кораблик на столе, с которого папа каждый раз стирал пыль и служивший «отвлечением», когда Диме было года два и он не доставал еще ногами до пола, сидя на детском стульчике, а родители пытались его накормить. Кухня была любимым местом папы.

И Дима часто, приходя из школы, садился на стул и просто сидел, смотря в одну точку, не в силах пошевелиться. А перед глазами проносились их совместные завтраки под песни из старого радио, как в воздухе, точно снежинки, летала пыльца муки, когда отец учил его раскатывать тесто. А он смеялся и пачкал его своими маленькими ладошками.

Тот вечер помнился смутно. Но Дима продолжал убеждать себя, что все вышло случайно. Что в семь лет он не хотел уйти вслед за папой, невыносимо скучая по нему.

Не хотел же?

Было в том дне что-то другое, но воспоминание ускользало, оставляя на поверхности памяти лишь маленького мальчика, запертого внутри квартиры один на один с бушующим огнем. Запах паленой кожи, сдавленный хриплый крик отчаяния, смешанный со слезами. Он даже не убегал, не спасался, потому что не мог оставить то, что было дорого папе.

Его кухню.

Его книгу.

Кораблик.

Прихватки.

Кастрюли в цветочек…

Тогда Диме казалось, что в этом пламени он вновь терял папу. Что огонь забирал все важное для папы. Все, что он так любил.

– Хм, покушения на спички не было.

Ник деловито подкинул спичечный коробок, что привычно лежал у плиты на прикрученной к стене железной полке. Там же в ряд стояли различные специи, пакетики с корицей, разрыхлитель, соль, сахар – этот пестрящий список мог длиться долго, но Дима не стал мысленно перечислять все свои сокровища. Он бросил на дядю раздраженный взгляд, стараясь перевести дыхание. Холодная вода в тазике, в которой замачивалась посуда, ошпарила пальцы, когда он снова погрузил в нее тарелки.

– Ты раздражаешь, – тихо произнес Дима, мечтая закричать во все горло. А потом замолчать навсегда. После вчерашней смены он не проронил и слова. Просто снял форму кафе и вышел в холодный вечерний воздух на набережную, развеивая образ добросовестного сотрудника. Уставший, одинокий, побитый мальчишка, потерявший последнюю искорку тепла в своей жизни в лице подруги детства, к которой был так болезненно привязан.

– А ты выглядишь паршиво. – В два шага Ник пересек комнату и буквально вырвал из напряженных пальцев Димы тарелку. – Серьезно, Димыч, какого черта тебя так побили? Забыл все, чему я тебя учил?

Дима заторможенно и равнодушно пожал плечом, устав чувствовать прострелы боли во всем теле. И просто опустил руку за другой тарелкой, слыша, как та издала тонкий стук, ударяясь о другие. Наблюдая за пенными волнами, расходящимися к краям темно-зеленой пластмассы тазика. Ему вдруг захотелось эту пену выплеснуть и расплескать по полу, чтобы напоминала море. Сердце аж зашлось от этой гениальной идеи. И полы будут чище.

– Будешь меня игнорить? Серьезно?

– Я убираюсь.

Ник сотряс комнату новым гортанным смехом, едва не хватаясь за живот.

– Димыч, судя по бардаку, который ты тут устроил, ты хочешь, чтобы мы оба убрались отсюда к чертовой матери и вместо нас жил весь этот хлам.

– Я, – вздох и попытка все-таки устроить пенное шоу, – в процессе.

– Только потопа нам не хватало, господи.

Ник отобрал у него еще и тазик, за что получил красноречивый испепеляющий взгляд воспаленно-красных глаз.

– Ты хоть спал этой ночью?

– Не помню. – Дима дернул судорожно уголком губ, уверенный, что без опоры в виде хоть чего-нибудь точно свалится, поэтому едва не навис всем телом на раковину, упираясь в нее руками. – И вообще, пришел со смены, надымил и лезешь тут играть в папочку. Давай-ка без этого, я в порядке. Я тебя не просил.

– Агрессия, – нравоучительно произнес Ник, выставляя вверх указательный палец, отчего Дима едва не задохнулся от возмущения. Ник, еще когда он был младше, начитался книжек по воспитанию и с того времени нередко поучал его. – Это уже лучше равнодушия, мы идем в верном направлении.

– Тебе надо запретить воспитывать детей.

– Обязательно напиши на меня жалобу, Димыч, после того, как я затолкаю в тебя обезбол и жаропонижающее, потому что нехило так отделали тебя. Но позже. Потому что тут уже страдает моя личная гордость, знаешь ли, как твоего тренера.

Дима показал ему язык и нахмурился. Тоже, черт возьми, нашел время. И нет, он не хотел ложиться… только не это. Тогда в сердце хлынут все чувства, которые он так остервенело изгонял подобием активной деятельности. Или активного разрушения.

– Ник, мне реально надо… прибраться.

– Ты уже постарался. Аж валишься с ног.

Дядя не дал ему подняться и, как заботливый доктор, едва не запихнул в него горсть таблеток, вынуждая запить все теплой кипяченой водой из чайника. А потом не отходил от него, пододвинув к кровати стул, и наблюдал за ним.

– Дим, – где-то в полусне раздался чуть взволнованный голос Ника, а потом на макушку легла его рука. Диму накрыл запах дядиных сигарет и машинного масла, – успокойся, я здесь. И никуда не уйду.

– Я тебя не оставлю, не дрейфь.

Голос дяди утонул в затуманенном лекарствами сознании. Снова воспоминание. Их дом выгорел почти до основания, Дима сбежал из коммуналки, где они временно жили с Ником после пожара, и снова пришел на пепелище. Сел на бордюр, обняв себя за коленки, и сверля взглядом пустые черные глазницы бывших окон квартиры, фантомно слыша голоса и смех родителей.

Восемнадцатилетний Ник – весь в бинтах, тощий, с руками, исчерченными татуировками, коротко стриженными черными волосами – набросил на него свою кожаную куртку, усаживаясь рядом.

Дима никогда не просил его не оставлять. Будто сама просьба была под запретом.

Ник ему не нравился. Ему хотелось обратно к папе и чтобы вернулась мама. Он боялся Ника. От него веяло тревогой и опасностью за километр.

И все равно, вопреки своему характеру и тяге к жесткости, он один был тем, кто его не бросил. Кто сказал ему: «Я тебя не оставлю».

– Ты мне не нравишься.

Они так сидели до самой глубокой ночи, рассматривая сгоревший дом, не разговаривая. Но Дима все равно не мог не выразить свое мнение. Ему будто внутренне теперь хотелось только… отталкивать. Никого не впускать в свое крошечное, израненное и неумолкающее от боли сердце. Никому не верить.

– Какой избирательный малец. Я от тебя тоже не в восторге.

– Тогда просто оставь меня.

– Не-а, будем теперь бесить друг друга до конца нашей жизни.

Дима только в тот момент почувствовал, что больше не один. Нужно было, чтобы хоть кто-то принял его таким неправильным, таким странным ребенком, с которым не захотели остаться ни мама, ни папа. И это произошло.

И все равно он не понимал, почему Ник выбрал его, отказавшись от своего будущего, от своих мечт. Разве так вообще бывает?

После пробуждения Дима узнал, что он под домашним арестом на неделю. В окно стучалось утреннее солнце, буря стихла, а море окрасилось в удивительно глубокий, синий оттенок. Вокруг было подозрительно чисто. Дима точно помнил, как его тело вчера взбунтовалось, пытаясь справиться с охватившей его тревогой. Подавить эмоции в привычном хаосе.

Дима почти уверен, что, если бы его до этого не избили, он бы нарвался на какую-нибудь плохую компанию, подставился. И заглушил всю боль, что пульсировала под кожей, кулаками да хрипами. А так его хватило только на беспорядок на кухне.

– Ты не можешь меня запереть, мне почти восемнадцать. Поздновато играть в строгого родителя. – Дима, нахмурившись, шлепал в одних носках по холодному металлическому полу, чувствуя, как холод вгрызается в самые кости, и деловито преграждая Нику путь к плите, где тот уже уловил запах чего-то горелого. – И потом, я не собираюсь пропускать работу.

– Собираешься пугать клиентов образом восставшего зомби? Вроде рановато еще для Хеллоуина, Дим.

Ник, растрепанный и сонный, с пучком на макушке, встретил его саркастично изогнутой бровью и ткнул пальцем под ребро. Кажется, там была трещина, потому что Диму мгновенно пронзила такая острая боль, что он едва смог сделать вдох.

– Ты остаешься дома. И эту неделю больше не ищешь мест, где бы себе еще чего отбить.

Ник помахал перед его лицом лопаточкой, сосредоточенно соскребая со сковородки то, что даже самый плохой кулинар не смог бы назвать яичницей.

– Я и не собирался. – Дима состроил гримасу, отобрал у него лопатку и со скорбным вздохом отправил содержимое сковородки в мусорку, не желая еще и отравиться на пару с Ником этим кулинарным шедевром. – Ник, серьезно, я уже в норме. И некогда мне торчать дома, как какой-то домохозяйке.

– Тебе бы пошло.

Ник добродушно рассмеялся, когда Дима привычно надел зеленый брезентовый фартук и принялся готовить завтрак, орудуя ножиком так, будто он умелый фокусник. Овощи, лежавшие в холодильнике вместе с беконом, замешал с яйцами и отправил на вымытую сковородку, после чего комната наполнилась аппетитным ароматом.

– Я не шучу, Димыч. Попробуешь рыпнуться, и я привяжу тебя к кровати.

– Оставь эти игры для своих женщин.

Но Дима знал, что дядя и правда не шутил. Они уже проходили эту историю, и повторять ее желания не было. Придется подчиниться. Каких-то пять дней лучше, чем изощренные методы удержать его в доме. Пусть для его же блага.

Кто знает, может, за это время в нем утихнет буря точно так же, как на улице, где на смену пронизывающему ветру и ледяному дождю пришло теплое сентябрьское солнце. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы с сердцем случились те же метаморфозы?

Время лечит. Байка для маленьких детей. Но даже так Ник никогда не говорил ему ничего подобного. По правде, Ник вообще не пытался осмысливать все то, что с ними произошло. Просто они вместе – проживали. Каждый момент. Вдвоем. Как семья.

Четвертый день домашнего ареста вогнал Диму в чувство полного опустошения. Ник, на счастье обоих, где-то достал целый ящик картошки, поэтому Дима хотя бы мог занять руки, когда чистил ее, чтобы потом пожарить с луком. Его мобильный разрывался от бесконечных сообщений от Давы: тот комментировал все, что происходило в школе, точно там каждый день не учеба, а напряженные гладиаторские состязания, требующие подробного и эмоционального отзыва. Где-то в этом хаосе Дима невольно зацепил взглядом слова об Асе. В принципе, он не узнал ничего нового, кроме того, что она о нем не спрашивала. Этого стоило ожидать, но, вопреки рациональным мыслям о разрыве их дружбы, в груди вспыхнула раскаленным очагом боль.

Забыла. Так быстро?

«Если тебе делают больно, Димыч, надо уметь держать удар и бить в ответ».

Ник повторял эту фразу почти всю неделю, в течение которой Дима находился под домашним арестом.

И Дима понимал. В ту игру, что затеяла с ним Ася, могут играть и двое. У него есть свой козырь в рукаве – Демьян. Кажется, он ей очень даже понравился.

Какая жестокая насмешка судьбы!

Ася разбила его сердце. Предала. Хотела воспользоваться их дружбой, его чувствами. Его преданностью.

Иногда оставаться хорошим – так больно, что единственный выход – перейти на другую сторону. Лучше чувствовать злость, чем сожалеть о том, что был предан не тому человеку. Чем осознать, что тебя снова бросили, как ненужную вещь, когда она больше стала не нужна.

Будет справедливо, если он разобьет ее сердце точно так же, правда ведь?

Готовься, принцесса. Месть будет сладка.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.