Мой тайный друг

Глава 20

Сделка

Море за толстым панорамным окном кафе-мороженого тонуло в сером мареве. Грязное и холодное после недели проливных дождей. В него не уйдешь посреди ночи, сбросив одежду, в надежде смыть все свои тревоги, утопить в нем рвущийся со дна души мучительный крик. Оно не залечит солью раны, не затянет в свою пучину страхи.

Простуженное, хмурое, оно несло на берег заражение и обломки мусора, точно чумной ковчег. И даже так… Диме хотелось впустить его себе по венам, эту выжигающую солью морскую грязь, смешанную с дождем. Потому что тогда он совпал бы с морем, тогда оно шумело бы у него внутри. Он тихо усмехнулся, заметив свой ломаный силуэт в отражении окна. Изрезанная ссадинами смугловатая кожа будто потускнела от нехватки солнца на небе и в сердце. Синяки на ребрах и спине – лиловые пенящиеся волны, ноющие, штормящие от его резких движений.

Тени в зеленых глазах – застывшие усталость, напускное равнодушие и фальшивый смех. Такой колкий, что отдавался саднящей болью в горле.

Этот мусор, дрейфующий на поверхности моря, такой же, что высыпали ему на парту, запихивали в его шкафчик, кидали в еду в столовой. Эти царапины на берегу из обломков веток напоминали надписи, что оставляли ему рубцами или стойкими маркерами на столе. Дима и не пытался их смывать. Какой смысл, если завтра все повторится?

Его перестали трогать в средних классах, когда поняли, что с ним лучше не связываться. Что за каждую шутку про его родных или про него самого он набросится, не помня себя. Потому что легкие обожжет желание запихнуть их мнение куда подальше. Они не знали. Никто из них не знал правды и просто сплетничал.

Его папа пытался справиться, просто не успел. Несчастный случай забрал его жизнь, не дав второго шанса. Дима не смог ему помочь. Но папа… был лучшим человеком на свете. Никто не смел говорить о нем плохо.

Но неделю назад правила игры изменились. Его посадили на цепь из запретов, пригрозили отчислением. Ни дернуться, ни вырваться. Ни сбежать. Одна жалоба, одно доказательство, что он навредил какому-нибудь ученику, – и его выгонят из школы.

И ученики это просекли довольно быстро. Первые попытки участников танцевальной группы были робкими и неуверенными. Он застал их у своего шкафчика, когда они вытряхивали его вещи на пол. Те дали деру, испугавшись, но он не побежал за ними. Он не мог. Не трогать. Не давать сдачи. Не влезать в неприятности.

И постепенно они стали смелее, агрессивнее, а их «месть» и желание показать, где его место, – изощреннее.

Дима и сам не мог до конца понять, почему это все терпел. Что его держало на самом деле? Не проще ли было просто сдаться?

Но от одной мысли об отчислении сердце уходило в пятки, гудело в ушах и учащался пульс. Этого нельзя было допустить. Квартира, в которой они с папой жили, сгорела в тот же год, как его не стало. По его вине. И единственное место, которое хранило в своих стенах воспоминания о нем, – это школа. Диме как будто легче дышалось в ее коридорах. Вопреки всему, что с ним происходит. Здесь он чувствовал связь, которая невидимой ниточкой соединяла его с папой.

Они такие с ним разные… Там, на старых почетных фотографиях, после ярких выступлений отец широко улыбался. Дима гримасничал, хмурил брови, дергал разбитой после очередной драки губой по ту сторону стекла, где свет ламп выхватывал его отражение. Взгляд отца со старых снимков проникал в самую душу, и Дима не выдерживал его, опускал голову, мечтая раствориться в воздухе.

Во вторник Дима решил помочь Асе после ее провала с выступлением. У него был должник, и самое время было вернуть ему долг.

Оставалось где-то минут двадцать до начала занятий в танцевальном классе. Ася с самого утра выглядела рассеянной и печальной, а ее покрасневший нос то и дело прятался за салфетками. Она подхватила простуду после их прогулки под дождем, и Диму мучила совесть – он так хотел, чтобы она перестала терзать себя мыслями о выступлении, что увлекся и устроил ей какой-то ребяческий марафон с играми «поймай меня, если сможешь». А потом Ася пустила его себе под зонтик и прижалась так, будто он пышущая жаром печка, а не глыба льда. Потому что холод буквально вгрызался ему в кости и студил кровь в венах. Мокрая одежда неприятно липла к телу, а тут Ася… ее хрупкая тоненькая фигурка буквально распространяла волны тепла. И отстраниться от нее такой – все равно что оторвать от себя кусочек.

И в итоге этого ему хватило, чтобы продержаться до самого дома. Ощущения ее рядом, даже когда она исчезла за темными стеклами служебной машины. Хватило, чтобы дотащить себя до автобуса, забраться внутрь, а не простоять вечность под дождем, желая, чтобы хлесткие удары капель выбили из него вообще все чувства. И признаки жизни.

– Звездочка, есть разговор.

Дима в тот вторник так и не нашел Морозова возле танцевального класса, но ему удалось столкнуться с ним в туалете. Тот сидел на подоконнике, свесив одну ногу вниз, уткнувшись сосредоточенным взглядом в экран смартфона, на чехле которого, вопреки образу равнодушного придурка, были видны детские наклейки. Явно не его. Младшей сестры?

Сева, услышав его голос, медленно поднял голову и застыл, нахмурившись. Надо отдать ему должное, не побежал звать на помощь – и то хорошо.

– Что, Котов, хочешь мне вторую руку подправить?

– Не ломай комедию, а то я ведь могу, – бросил Дима, с кривой ухмылкой ступая по освещенным плиткам комнаты.

– А как же предупреждение от Власовой? Хоть один волосок слетит с моей головы, и ты…

– Да плевал я на него! – Нет, он блефовал, но лишь отчасти, потому что его в школе, в отличие от Аси, держала какая-то ностальгическая, терзающая душу привязанность, а у нее тут было все. – Мы оба знаем, что я не трогал твою руку. Что ты сам полез. Но ты сделал меня мишенью, а это немного все усложняет.

Дима прижал его к окну, схватив за белоснежный воротник рубашки так, что Морозов ощутимо ударился макушкой о стекло и от неожиданности выронил мобильный на пол. Раздался треск. Голубые глаза изучающе смотрели на Диму.

– Так и знал, что не прогадал. На тебя не подумает разве что наивный идиот. Котов, ты в заднице. Но глубина твоих проблем зависит от того, как мы теперь с тобой сработаемся.

Дима на его выпад только рассмеялся. Он и правда думал, что его так легко загнать в угол? Что ему не все равно? Это даже мило.

– Слушай, – хватка стала сильнее, воротник стянул горло, от чего Сева с хрипом дернулся, но его попытки сбросить с себя руки Димы, как игра котенка с клубком, только забавляли, – у меня идея. Давай я тебя сейчас с окна спущу полетать, так, чтобы ты теперь и правда из-за меня загремел в больничку на полгодика, а я с завтрашнего дня стану свободным и не переступлю порог этой школы. У меня руки так и чешутся.

Нет, ничего он с ним не сделает. Лицо Севы резко побледнело, а взгляд начал испуганно метаться, точно в поиске опровержения его словам. Но он его не найдет. Дима довольно улыбнулся – он наслаждался моментом.

А после, держа Морозова одной рукой, свободной открыл окно, впуская в туалет холодный воздух и мелкие капли дождя. Сева едва не закричал, когда Дима с невозмутимым видом наклонил его голову над пропастью.

– Ты что, совсем двинутый?!

– Звездочка, тебе стоило сначала навести справки и только потом меня подставлять. Скажешь трогательную прощальную речь перед отправкой на больничный?

Никто не говорил, что Дима умел нормально договариваться. Но и он не виноват в том, что в этой школе попросту не умеют слушать просьбы. Даже правда здесь никому не нужна.

– Ты захотел разрушить мою жизнь… – Дима склонился ниже, его хищный взгляд блуждал по лицу Севы, пока тот облизывал порез на разбитой губе. – Мне ничего не стоит разрушить твою.

– Ладно, о'кей, я все понял, – просипел Морозов, взмахнув здоровой рукой. Удивительно, но он не кричал о том, чтобы его срочно оттащили от этого ненормального, словно понимал, что сделает так только хуже, что Диму это не остановит, если слухи о нем правдивы. – Чего… чего ты хочешь?

С этим уже можно работать.

– У всех же есть желания, верно? Даже у таких чокнутых.

– Ты иногда умеешь думать? Вау.

Дима разыграл удивление, затолкал Морозова обратно в уборную и закрыл окно. В этот момент дверь в помещение распахнулась, и на пороге застыл девятиклассник, но, заметив Котова, хватающего за плечо Морозова, что-то пробормотал и вылетел обратно в коридор.

– Я не стану тебя трогать, но у меня есть условие.

– Меня мама с детства учила не связываться с психами.

Сева ворчал больше для вида, раздраженно поправляя съехавший воротник и разглаживая невидимые складки на синей жилетке с вышитым белым лебедем. Решил перебраться с подоконника куда-то в горизонтальную плоскость, ближе к полу. А может, перенервничал и теперь ощущал слабость, хоть и старался напустить на себя почти скучающий вид.

– Да? А в том списке правил, случайно, не было не подставлять этих самых психов и не переходить им дорогу?

Диму даже немного забавлял этот разговор. Съехав спиной по стене, он расселся на холодном чистом кафеле. Уроки закончились, занятия в кружках уже начались, поэтому в туалет никто особо не рвался. А за дверью в коридоре стояла непривычная тишина.

– Туше€^[6]. – На лице Севы появилась тень. Он нашел свой мобильный с побитым экраном, и в его холодных глазах вспыхнуло возмущение, но он промолчал и устало покосился в сторону Димы. – Так чего изволите, мистер «Я сбежал из Палаты № 6»?

– Это ты сейчас про себя?

– Так, меня уже начинает утомлять этот разговор, Котов. – Сева включил мобильный, и его лоб прорезала морщинка, а губы сжались в тонкую линию. – Я освобожден от занятий и собираюсь прямо сейчас пойти домой. Это я так, если вдруг ты решишь меня тут держать в заложниках. Меня все равно кинутся искать. Так что не тяни уже.

– Волгина, – хрипло выдохнул Дима фамилию Аси, чуть не подавившись воздухом. Он даже представлять не хотел, как неловко сейчас выглядел.

Морозов ждал продолжения, но у Димы случился внутренний конфликт – смущение боролось в смертельной схватке с желанием помочь Асе.

– Кхм, не претендую, – осторожно ответил Сева, точно чувствовал, что они с этой темой ходили по очень тонкому льду. – Что-то мне подсказывает, что другой ответ приведет меня к полету в окно. Кто бы знал, что даже у тебя, Котов, есть… увлечения? Слабости? Ладно, не смотри на меня так, мы уже решили, что справка от врача мне не нужна. Так что там с Волгиной?

– Ее выступление.

– Понял, будем выдирать из тебя информацию клешнями. Что ж, это затянется. – Он горестно вздохнул, засовывая мобильный в карман, и зажмурился, уходя в раздумья. – Я могу предположить, что ты имеешь в виду пробы на солистку. Что ж, она была хороша, но…

– Но?

Дима прервал его, сверля таким взглядом, что Сева растерялся и едва не вжался в стену.

– Ты ее фанат, что ли? Так, мне не интересно, мысли вслух. Да, Ася достойно выступила, у нее хорошая техника. И в ней есть искра.

– Скажешь еще раз «но», и это будет твой поворот не туда.

– Кхм, с тобой довольно сложно вести диалог, Котов. Я почти готов извиниться, но боюсь, мне это не поможет. К счастью для тебя, я привык брать ответственность за свои поступки.

– К несчастью для тебя, я не выношу, когда много треплются попусту.

Дима иронично изогнул бровь, а затем, решив, что Сева не такой уж и гад и бывает разумен, если захочет, все-таки произнес то, что было нужно:

– Ася упала. Если ты вдруг слепой, то у нее травма ноги. Ладно я, но ее вы тоже сбросите со счетов за одну ошибку? Вы же вроде такие все правильные. Нормально поступать так со своими?

– Никто мне не говорил о ее травме, правда. Волгина действительно достойно себя показала. Однако. Это не «но», о'кей? Однако… ее итоговая оценка из-за ошибки не дотягивает до места солистки. Мне жаль.

– Я тронут тем, что ты так расстроен, ни черта не сделав. Вот-вот и расплачусь. В момент, когда буду спускать тебя из окна.

– Боже, Котов! Чего ты от меня хочешь? Максимум, что я могу, это устроить ей второе прослушивание… Это все! Я не так влиятелен, чтобы проталкивать кого-то на это место. К тому же это несправедливо.

– Какой избирательный! А со мной можно, да? Что-то ты не думал о справедливости, когда подставлял меня!

Дима на мгновение не сдержался. Такое давно должно перестать задевать, но он каждый раз подрывался на чужом безразличии, как на мине. Из горла вырвался хриплый смех, а в груди стало болезненно тесно. Захотелось распахнуть окно и сделать парочку глубоких вдохов.

Зачем думать о чувствах того, кого считаешь мусором под ногами? Не живым человеком. А отбросом и хулиганом из неблагополучной семьи.

– Забей, ответ очевиден. Со мной что-то делать все равно поздно. – Дима резко вскочил, размял затекшие ноги, прожигая Севу пронзительным взглядом, а Морозов в ответ – задумчиво-хмурым. Он не пытался что-то возразить. – Но дай Волгиной еще один шанс. Это ее место, и мы оба это знаем. Я же не приду за тобой под покровом ночи, звездочка, чтобы прокатить на скорой. Это честная сделка, идет?

Дима и так не стал бы ничего с ним делать. Он довольно быстро осознал, что ему важно находиться в школе. Видеть папу на снимках, ходить по тем же коридорам, дышать с ним одним воздухом. Даже если он полное разочарование и отец смотрит на него с осуждением и печалью – он ничего не мог с этим поделать. Ему все равно хотелось быть рядом с папой. С его призраком ученика, с его улыбками на фото.

Но Севе об этом неизвестно. И блеф Диме только на руку. Известность и репутация неадекватного и опасного хулигана шли впереди него, так что можно было сыграть на этом. Ему ничего другого и не оставалось.

– По рукам. Но ничего не обещаю.

– И не нужно. Волгина сама все сделает.

Так в итоге и вышло. Дима и не сомневался в Асе и в ее таланте. В ее упорстве. После повторного прослушивания, прошедшего в четверг, ее выбрали солисткой. Все прошло без запинки, Ася отлично справилась. Но если они с Морозовым лично договорились, это не отменяло того, что остальные участники ансамбля хотели избавиться от Димы. Сева ожидаемо не препятствовал – в их часть сделки это не входило.

В пятницу до этих энтузиастов дошло, что у Димы действительно проблемы и что он… теперь легкая мишень. Мальчик для битья, прямо как в старые добрые времена начальных классов, когда он еще был слишком мелким, чтобы в одиночку давать отпор. Хоть каждый раз и пытался.

А еще в пятницу произошло то, что ударило по нему гораздо сильнее чужих ног по ребрам. Гораздо больнее внезапного нападения пятерых, затащивших его в кладовую.

Потому что после того, как его там бросили, он услышал через стенку разговор.

Нежный голос Аси, от которого по телу так часто пробегала дрожь. А потом он почувствовал, что задыхается.

Как с мамой… когда он ждал ее до самой ночи и уже понимал, что она не вернется.

Как с Асей в пятнадцать, когда она решила пойти на свидание с другим парнем.

Это чувство покинутости накрыло черной пеленой перед глазами, прозвучало хрипами, застучало оглушительными ударами сердца.

Ася сказала другим девочкам из коллектива, что найдет на него управу. Что он не доставит проблем и никому не помешает.

Быстро же она, однако. Дима всегда знал, что он второстепенный герой в ее жизни. Друг, с которым она не чувствовала себя сломленной или странной. Потому что они совпадали. Но теперь…

Когда ее принял коллектив, когда она там новая звезда, все изменилось. Но все равно он не верил, что Ася могла так легко перечеркнуть десять лет их дружбы и предать его.

Не хотел в это верить.

Может, ему померещилось? Сложно мыслить здраво, когда тебя избили, приложили головой и бросили одного в душной кладовой.

Но мама же от него избавилась. Сбежала в новую жизнь. И за десять лет ни разу не позвонила.

С ним по-другому быть просто и не могло, и нечего было мечтать, что она выберет его. Когда-нибудь.

Наивный идиот.

Такой же, как папа.

Вот только он – не его отец.

Он переживет.

Отпустит, да?

Только бы пустить в кровь пенящуюся черноту штормящего моря. Только бы задохнуться на мгновение, нырнув в его холодную пучину.

– Котов, какого черта ты… – Голос Аси ворвался в его мысли скальпелем, остро, почти осязаемо. Она материализовалась возле стойки с кассой во время его смены в кафе, после того как он с натянутой уставшей улыбкой отдал женщине с маленьким ребенком на руках два стаканчика мороженого с банановым вкусом, не забыв посыпать сверху шоколадной крошкой и выдать ложечки с салфетками. – Меня с пятницы избегаешь?

Ася всегда была для него грозой. Непредвиденной, яростной. И такой прекрасной. Только с ней его мир окрашивался в яркие цвета. С ней все виделось иначе. Хотелось и дышать полной грудью, и задыхаться, когда ее взгляд был направлен не на него.

Дима не смог оторвать от нее глаз: ее образ он утащил на глубину разбушевавшегося в груди сердца. Ася выглядела удивительно хорошенькой. С раскрасневшимися щечками, растрепавшимися кудрями и манящим темным блеском в тревожно мерцающих глазах. Затихнув, она внимательно всматривалась в его лицо.

Ха. Дима оторопел, не в силах выдержать напор ее чувств. Ее беспокойства. Оно казалось таким искренним, что на секунду он ей поверил.

Не выбрала до конца сторону? Может, нужно помочь определиться?

Но вопреки промелькнувшим мыслям грудь затопило другое чувство.

– Ася, ты так по улице ходила?

Голос дрогнул, и прежде чем она успела хоть что-то ответить, он перегнулся через стойку, хватаясь за края ее тонкого темно-розового шарфика. Ася от неожиданности подалась вперед, и Диму чуть повело от сладкого персика, которым она пахла. От проникшей в легкие дождевой свежести, от грозы, что путалась в ее растрепанных влажных волосах. По венам пронесся жалящий ток, в горле предательски пересохло.

Щеки Аси покраснели еще сильнее, когда он, опустив голову, обмотал шарфом ее шею, случайно задев оголенную кожу пальцами. По ней побежали мурашки, точно рябь по воде. Настолько красивое зрелище, что Дима растерянно застыл.

– С… спасибо, – тихо выдохнула Ася севшим голосом, и он ощутил на языке карамельный вкус конфеты, которую она недавно жевала.

Задержавшись на миг, Дима отстранился с невозмутимым видом, принявшись перекладывать визитные карточки на стойке, которые вечно разбрасывали дети. Ася приложила ладони к пылающим щекам.

– Волгина. – Дима с усилием заставил себя не срываться на дурацкое милое прозвище. В голове все еще гудели ее жалящие слова, которые ему не померещились, но он все равно не смог сдержать легкой улыбки и не спросить: – Ты что, смущаешься?

Диме нравилось то, как она выдавала свои эмоции. Нравилось находить малейшие перемены ее настроения, слышать, как иногда с ее губ срывается почти мучительный стон или же учащается под кожей пульс, когда его подушечки пальцев скользят к ее запястью. Ему нравилось слышать эхом в грудной клетке ее искренний, не сдерживаемый никакими условностями и запретами смех.

Это опасная игра в одни ворота, в которой ему хотелось разгадать, что означали все реакции Аси. Игра иногда трещащего по швам разума парня, который жаждал вопреки всему своему напускному «мне и так нормально» быть просто нужным? Принятым? Или же… он все же немного ее волновал? Не только как друг…

Иногда ему просто хотелось знать. Без всяких продолжений. Ее «нельзя», засевшее болезненной занозой в сердце, только оно удерживало ее, или это была всего лишь утешительная отговорка?

Или он себе все выдумал.

Но в пятницу, когда он был готов забыться, он слышал ее голос.

Черт, следовало бы отвесить себе подзатыльник за то, что отвлекся. От главного.

Спросить сейчас или… никогда?

Он что, серьезно собирался сделать вид, что ничего не слышал?

Как интересно иногда работает психика.

– Ты в последние дни какой-то больно… заботливый.

Ася осторожно подбирала слова, ее грудь все еще тяжело вздымалась под распахнутым пальто. Она выглядела непривычно по-домашнему, тихой и потерянной, до безумия уютной в растянутой футболке, обычных синих джинсах и бежевых балетках с милыми мордочками мишек. Такая милая.

– Да ну? А что, работает, да? Надо будет попробовать с девчонками, вдруг что перепадет.

Больно. Тут она верно подметила. У него с пятницы в груди такая дыра, что каждый вдох казался последним.

Дима запутался в собственных мыслях. Там что-то токсичное, несбыточное. Пахло сахарной ватой и пряным теплым вечером в парке, смешанным со сладким запахом кофе, стекающим по его коже. Что-то темное, отдающее… ревностью. К какой-то в реальности несуществующей лучшей версии себя. Демьяна нет. Он глупая забавная выдумка, образ из видеороликов, герой девчачьих фантазий, которому неведомы ни законы, ни правила. Но Ася открылась именно Демьяну такой… немного и по-хорошему безбашенной. Без рамок, без запретов. Забавной, настоящей. С Димой же даже наедине она будто бы все время… сдерживалась. Играла. Отдалялась. Держала чертову дистанцию.

Рядом с ней он был таким ранимым. Таким уявимым. А она даже не подозревала об этом. Спину обдало холодом.

Дима послал ей отрепетированную улыбку, пока в кафе прибывали люди, решившие, что лучший вариант добить свой организм в дождь и холод – это ударить по нему убойной порцией мороженого. Возможно, кто-то отчаянно хотел продлить курортный летний сезон и не собирался так просто принимать реальность.

Дима буквально едва сдержался от того, чтобы не изогнуть бровь, когда к нему подошел один из отдыхающих в шортах с гавайскими цветами и в желтой рубашке с коротким рукавом. Мужчина выглядел так, точно ему недалеко до заветных ста лет.

– А вам, – он прочистил горло, стараясь не переходить на ироничный тон, но все равно уголки губ неверяще дернулись, когда он принимал заказ, а потом протягивал старичку самую большую порцию мороженого с пятью разными вкусами, – можно?

– Боишься, что у меня что-то слипнется?

Скорее, он боялся стать свидетелем чьей-то смерти от переохлаждения или от такой дозы сладкого.

Но старичок взглянул на него с такой воинственностью, что Дима решил: не ровен миг, тот воткнет свою трость, на которую опирался одной рукой, ему в глаз.

– Может, вы хотите еще орешки или топинг в виде шоколадной посыпки? Здесь очень вкусное мороженое, но с орешками… Не мороженое, а мечта, – с обворожительной улыбкой принялась тараторить Ася, неожиданно взяв на себя оборону.

Дима не успел и понять толком, как так произошло, но уже через пару минут ему пришлось добавлять в мороженое разные топинги и слышать от мужчины вопрос:

– А чего желает эта прекрасная леди?

Прекрасная леди? Какого черта этот старик с ней так мил?

– Ничего она не желает.

Дима не сразу осознал, что почти прорычал это, высчитывая сдачу и собирая мелочь, и только потом медленно поднял голову, встречаясь с Асей взглядом, внутри которого плясали смешинки.

Да что с ним сегодня такое?

– Молодой человек, вы переходите границы. Какое вам дело до чужих людей, что вы лезете?

– Старый человек, – Дима закатил глаза, проклиная свой характер и закапывая свою вежливость где-то недалеко от манер, которые исчезали каждый раз, когда он понимал, что бесплатно еще и быть душкой он не потянет, – это она вам чужая, а для меня…

Целый мир.

Дима осекся, переведя взгляд на Асю. Все слишком запуталось. Он не мог сказать ей, как много она для него значит. Это будет слишком… жалко. Сложно открывать свое сердце после известий, что его хотят растоптать и выбросить.

– Постоянный посетитель.

– Котов, серьезно?

На последнем слове голос Аси дрогнул, и Диму одолело нестерпимое желание вновь преодолеть разделявшее их расстояние, перелезть через стойку и коснуться ее лба своим, чтобы выдохнуть ей с разбитой улыбкой, с громко бьющимся в груди сердцем все, что он скрывал от нее так долго. Хотя бы то, что у нее бессрочный абонемент на посещение его мыслей. И души, покрытой старыми незаживающими шрамами, ожогами и свежими царапинами.

– Бывает у нас так часто, что я думаю устроить ей в углу спальное местечко. Жить не может без нашего мороженого.

– Знаете, он прав. Но меня кое-что очень огорчает.

Ася вымученно улыбнулась. Ей будто стало обидно, что он первый выставил между ними пуленепробиваемое стекло, отгородился. Она приподнялась на носочки, наклоняясь через стойку. Диме захотелось рассмеяться: их точно тянуло друг к другу, но вместо пуль у нее в арсенале как минимум ракета, что разрушит любой его барьер. В ее завораживающих темных глазах читался вызов лично ему.

Сердце взволнованно замерло в груди, а по спине пробежали мурашки предвкушения.

– Персонал здесь так себе.

– Согласен, леди. У вас есть жалобная книга?

– А что, хотите оставить свои впечатления от сервиса? Вам выдать перо и чернила?

Ася тихо выругалась, умоляюще посмотрев на Диму. Не разжигать конфликт с человеком без веских причин.

– Но знаете, зачем нам уходить в негатив? Я определилась. Хочу шоколадное мороженое. И готова скрасить вам компанию.

Дима едва смог сдержать отборную брань, сверля ее стремительно темнеющим и встревоженным взглядом, в котором читалось: «Какого черта?»

Когда старичок ушел, чтобы занять столик, он по-прежнему напряженно смотрел на Асю, стараясь не наговорить колкостей.

– Мороженое? Может, сразу ванну со льдом? Точно вылечит от простуды.

– Дим, – Ася прервала его, неожиданно осторожно накрывая его руку, уже сжавшуюся в кулак. Ее ледяные мягкие пальчики скользнули по алеющей ране на тыльной стороне ладони, плохо заклеенной пластырем: кто-то тогда пару раз прошелся по его руке ногами. – Я пришла сюда не за мороженым, если ты еще вдруг не понял.

Ася на мгновение трепетно сжала его пальцы, пуская под кожу режущий холод, сбивая пульс. И, больше не скрываясь, окинула его фигуру обеспокоенным взглядом, застревая на глубокой царапине на носу, перечеркивающей небольшую горбинку. Изучала его так внимательно, что тело бросило в жар. Эти перепады температур грозили его когда-нибудь убить. Она будто знала, что под сиреневой форменной рубашкой у него скрыто куда больше следов от побоев. И не все из них нанесены руками или ногами.

– Что с тобой случилось? Такое чувство, что ты… – Ася понизила голос, в котором звенела тревога, и в груди у Димы расцвела ноющая боль, – едва держишься на ногах.

Какое милое преувеличение. Неужели она думала, что его можно так просто… ладно, ему даже трудно дышать, и он едва дотащил себя сегодня до смены в кафе. А перед этим провел бессонную ночь, глуша ругательства в подушку, чтобы не будить поздно пришедшего с работы Ника.

И тут в голове щелкнуло. Прицел. Выстрел. Ее голос в голове, спокойный, уверенный, заявляющий, что она с ним справится, заставил резко отдернуть руку и перестать чувствовать ее прикосновения.

Заставил… бомбе в его сердце взорваться до черных звездочек боли в глазах. Оглушить.

– Волгина. – Дима едва нашел в себе силы в этих руинах раскопать хоть какое-то подобие улыбки. В ту секунду все, что ему хотелось, – это стереть ее образ, выжечь, а потом погрузиться в отравленное штормящее море, чтобы не чувствовать. – Тебя никто не просил беспокоиться. Я в норме.

– Я за тебя переживала, ты взял отгул в «Лотосе», не отвечаешь на сообщения с пятницы, даже Ник не знает, где ты… Я оббегала с утра половину набережной, наконец-то нашла тебя, а ты…

– Обезьянка, ты переоцениваешь свою важность, не думаешь? Я без тебя не умру.

Разве что его сердце. Но не впервой. Он вытащит себя из комы. Обязательно.

Во взгляде Аси что-то вспыхнуло и тут же погасло. Губы дрогнули, но она не сказала ни слова, точно пыталась запечатать рвущиеся из груди чувства.

Дима задыхался в этой черноте ее радужек. В стылом беззвездном космосе.

Не выбраться.

Нервно усмехнувшись, она вцепилась пальчиками в пачку бумажных салфеток, которые достала из кармана, едва не принимаясь их разрывать, но, вопреки своим же словам, не ушла и предприняла еще одну попытку достучаться до него:

– Ты отталкиваешь меня, потому что не хочешь рассказывать, кто с тобой это сделал?

– Это скучно, Волгина. Зачем мне тратить на это время? – Дима сдержал судорожный вдох, чувствуя, как от резкого выдоха боль волной прокатилась по ребрам. – Я от тебя не скрываюсь. Подрался с боксерской грушей. Она победила. Конец истории.

– Или это ты был грушей… – прошептала Ася, продолжая прожигать в нем дыру.

Ась, прекрати, иначе туда задует сквозняк и снова будет холодно.

Пожалуйста.

– А не все ли равно?

– Д-Дим, я знаю, что задумали ребята из…

– Ну еще бы ты не знала.

– Я хочу тебе помочь.

Диме хотелось ей верить. Как той маленькой упрямой девочке, что бежала за ним, плакала, но продолжала бежать, будто от этого зависела и ее жизнь тоже.

Но… у той девочки мир тогда, как и у него, полыхал после крушения, и сама она была вся в трещинах, в сколах. У нее в глазах горело пламя, которое жгло ее изнутри. Он знал, каково это. Потому что в нем жили те же разрушения и боль.

И ничего не имело для них маленьких значения. Никакие социальные статусы. Они замкнулись в болезненный комок двух дрожащих от холода тел, в объятиях друг друга, под одним на двоих грозовым небом и только так смогли снова дышать. Приклеили прозвища, скрепили свои узы дружбы улыбками.

Было… проще. Но не сейчас, когда есть понимание, что мало просто дышать одним воздухом и держаться за руки. Потому что они из разных вселенных. Которые столкнулись, породив хаос.

Верить… сложнее. Опаснее. Для его сердца.

Дима уже проходил эту историю с мамой. Затем с отцом, который все улыбался ему и говорил, что с ним все в порядке. Но Дима буквально видел, как глаза самого любимого в этом мире человека меркнут с каждым днем, как он перестает смотреть на него с теплотой и заботой. Будто весь окружающий мир исчезает для него. Перестает иметь значение. И Дима тоже.

Поэтому – нет. Он больше не будет лезть в эту манящую пропасть – я сделаю вид, что ты не хочешь меня бросить.

– Ладно, Ась. – Дима с трудом откашлялся. Каждое слово, которое он собирался произнести, резало его изнутри. Он поставил на маленький столик у окна с искусственным цветком в горшке ее любимое шоколадное мороженое после того, как довольно общительный старик все-таки покинул кафе. – Так каков твой план?

Ася явно нервничала, ерзая на стуле и пряча кончик носа в шарф, Дима же старался, вопреки ситуации, запомнить все. Возможно, это их последний момент вместе.

Лучше сделать то, что он действительно может.

Дима едва сдержал смешок, когда сел на соседний свободный пластиковый стул, вытянув вперед ноги, и поставил перед Асей стаканчик с ароматным горячим чаем. А затем под ее недовольное бурчание пододвинул к себе мороженое. Зачерпнул маленькой ложечкой половину шарика и, зажмурившись от удовольствия, отправил себе в рот, медленно облизывая нижнюю губу и не прерывая зрительного контакта с Асей.

– Изверг! Ты специально, да?

– Что ты, принцесса, да как я могу?

– Он что, с лимоном? – Ася страдальчески вздохнула, заглядывая в стаканчик, над которым поднимался едва заметный пар, разнося запах чайных листьев и кислого лимона.

– Обезьянка, а нечего бегать в дождь.

И нравоучительно качнул ложечкой. Все-таки плохой был выбор. Это любимое мороженое Аси, его вкус навевал столько хороших воспоминаний.

Ася вечно закупалась целыми ведерками перед их субботними киновечерами. И в полутьме, пока они расправлялись с ними на пару, их расстояние друг от друга в виде подушек на полу, остатков печенья, скомканного шерстяного пледа, медленно исчезало, когда она придвигалась к нему, и ее голова клонилась к его плечу, а дыхание щекотало шею, заставляя каждую мышцу каменеть от напряжения. Мурашки ползли по шее, рассыпаясь колючими искрами по всему телу, и он невольно начинал массировать пальцами грудь в области сердца, надеясь, что то перестанет так болезненно сжиматься.

Голос Аси в полутьме номера звучал всегда нежнее, мягче. Он… успокаивал. Прогонял все тягостные мысли, что мучили день ото дня.

В горле застрял предательский ком, дыхание сбилось, и он замер с поднятой рукой, не в силах запихнуть в себя больше ни ложки.

– Так… к делу, у меня скоро закончится перерыв.

Если Ася сейчас не остановит его, то он точно совершит какую-нибудь глупость. Лампочка в его голове вспыхнула красным. А потом оглушительно завыла сирена.

Ася, едва не захлебнувшись чаем, нервно закашлялась, когда коленка Димы под столом коснулась ее бедра, то ли призывая уже закончить эту пытку, то ли моля не разрывать связь между ними. На его лице застыла кривая усмешка, но рука все равно подрагивала, поэтому ему пришлось опустить ее и с шумным выдохом отставить в сторону мороженое.

– Дим, я думаю, тебе лучше уйти из «Лебедя».

Ася гипнотизировала взглядом стаканчик с чаем. Ее голос звучал тихо и неуверенно, но каждый звук отдавался в его груди, точно удар. Когда она подняла на него взгляд, он был грустным и потерянным.

– Это единственный выход.

О, ему все-таки не показалось. Ася и правда хочет использовать дружбу с ним в своих целях.

Маленькая милая лгунья.

– Интересно, почему, Ась? – Дима расплылся в широкой улыбке, пока его коленка медленно поглаживала ее бедро. – Узнала, что мне не рады, и решила побыть героиней и лично обо мне позаботиться?

– Нет, ты что, я бы никогда… – Ася протестующе замотала головой, в ее глазах отразился неподдельный испуг, от которого сердце Димы и вовсе замерло.

Как предсказуемо, Ась.

– Брось, Волгина, это же логично, – тяжело выдохнул он, выстукивая пальцами по столу какой-то одному ему знакомый ритм. – Ты получила желаемое, больше не надо разыгрывать дружбу с неудачником вроде меня, боясь, что останешься одна. Только знаешь что?

Его напарник по смене до сих пор не вернулся с перекура, и Дима мог не бояться, что их кто-то услышит. На улице неожиданно разразился ливень. Грохот грома сотряс высокие панорамные окна, прокатился по телу дрожью. Отрезанные от мира, замурованные в чувствах, что не давали дышать и давили на грудную клетку так, будто хотели ее с хрустом проломить.

Свет над их головами, тревожно моргнув, погас. Похоже, перебои с электричеством. Темные тени от раскачивающихся деревьев прорезали потолок кафе, затанцевали на нежно-розовой плитке стен, увешанных яркими постерами. На мир опустилась холодная завеса дождя.

А здесь, внутри кафе, тепло, уютно, и планета перестала вращаться, когда взгляд ласково скользнул по лицу Аси и застыл на ее широко распахнутых глазах, ловя со сбившимся под кожей пульсом слезы, что катились по ее щекам.

– Котов, ты рехнулся? Ты правда считаешь, что я такая?

Ася вскочила с места, обнимая себя за плечи, обезоруженная и отчего-то печальная. Никто не говорил, что будет просто, Ась. Ты удивлена? Поводок больше не затягивается, да? Но он больше не будет идиотом, который сделает все, как ты хочешь.

– Волгина, – Дима тоже медленно поднялся, и скрип стула под ним разорвал пространство, окутанное сладким ароматом шоколадного мороженого и горчащего на языке травяного чая, – ты же пришла, чтобы попросить меня уйти. Или я ошибаюсь?

– Да, но дело не в тебе… Д-Дим…

Услышав ее бормотание, смешанное с подступающими рыданиеми, он быстро подошел к ней – не мог больше выносить это расстояние между ними. И к черту все прощания и уговоры самого себя.

Он порывисто наклонился к ней, осторожно касаясь разгоряченной щеки и вытирая слезу. Легкие тут же заполнил запах персика. Дима шептал ей почти в самые губы, чувствуя, как сердце грохотало с той же силой, как и гром за окном:

– Если тебе так это важно, то заставь меня уйти, принцесса. – Большой палец скользнул мягко по бархатной коже щеки, чувствуя жар, а затем очертил линию скулы и замер на подбородке, чуть его приподнимая. – Только предупреждаю, я не собираюсь тебе поддаваться, как в детстве. Ты же знаешь, у меня врожденное упрямство, но я буду болеть за тебя.

– И не надо, Котов! Я поняла, какого ты обо мне мнения, не могу теперь тебя разочаровать.

– Уверен, что не разочаруешь.

– Так это… все? – пролепетала Ася между усиливающимися всхлипами, но не дернулась, не вырвалась. Будто все еще хотела чувствовать, как его пальцы касаются ее лица, томительно-медленно поглаживая раскаленную кожу.

Дима не слышал ее слов, он читал по ее губам, что то и дело приоткрывались, борясь с дрожью, охватившей все тело.

– Да, – он улыбнулся ей с той нежностью, которую себе никогда не позволял, – все, Волгина. Я слышал, что ты пообещала своим друзьям, что вышвырнешь меня вон, но готовься разочароваться. Этого не случится.

Ася, чуть не задохнувшись от яда в его голосе, отшатнулась от него и, на секунду потеряв равновесие, влетела спиной в панорамное окно. Она хотела что-то сказать, но вместо этого воздух прорезало лишь ее хриплое, тяжелое дыхание. Дима тоже замер, стараясь не поддаться внутренней привычке ее утешить. Протянуть к ней руку. Как делал множество раз.

Ася в его глазах двоилась, растворялась в мутной пелене болезненных парализующих эмоций. Стало больно даже держать их открытыми.

Внезапно дверь со стороны служебного выхода распахнулась, и кафе сотряс возглас:

– Ну там и дождяра, я теперь как мокрая курица!

Напарник отплевался от воды, не переставая ругаться. Дима по инерции повернул к нему голову, боясь, что он слышал их диалог, видел его таким разбитым, потерянным, бессильным. Самим не своим.

А потом услышал резкий хлопок двери и как на мгновение кафе наполнил шум дождя и запах сырости. Ася исчезла.

Дима больше ее не чувствовал. Только холод, что забирался под кожу, только ледяные пальцы, сжимающие сердце до невыносимой боли.

Ася ушла, испарилась в грозовом воздухе, оставшись несмываемым отпечатком в его груди. Он действительно отпустил ее. Оттолкнул.