Мой тайный друг

Глава 9

На ковре у директрисы

Дима размешивал крошечной серебряной ложечкой в такой же крошечной фарфоровой чашке с нежными розовыми пионами сахар, талым снегом проглядывающий в горячем ароматном чае. Стараясь сконцентрироваться не на стучащем в висках пульсе и саднящих костяшках пальцев, покрытых коркой крови, а на беседе, он хмурился и то и дело опускал голову. Губы дрожали в довольной ухмылке, и ему не хотелось, чтобы это заметили.

– Итак, Дмитрий, я жду объяснений.

Ольга Ивановна привычно сидела напротив, за большим дубовым столом в огромном кресле, отчего казалась такой же маленькой и хрупкой, как и ее любимый сервиз. Вот только Дима знал, что у этой старушки сильный характер, ведь на ней держалась вся школа. Так уж вышло, что у Власовой не было детей и всю свою жизнь она посвятила педагогике. С учительницы чтения в начальных классах до директрисы – такой путь не каждый осилит.

И ничего, что ее рост едва достигал ста пятидесяти сантиметров, а дети кругом, точнее, старшеклассники, почти под два метра. Как и всем детям, им хотелось получить ее поддержку или внимание. Дима же желал, чтобы ее проницательные глаза его не замечали.

– Эм-м, мне жаль?

Он постучал ложечкой по дну чашки, а затем одним большим глотком осушил ее. В его голосе не было ни намека на раскаяние. Ему хотелось выдать что-то вроде: «Я был плохим мальчиком и мечтаю, чтобы вы меня наказали. Чтобы она снова со мной разговаривала».

– Чай у вас, как всегда, вкусный, Ольга Ивановна. С мелиссой, да? Эти чаепития с учениками, конечно, дело хорошее, вот только… – Дима с усталой усмешкой откинулся на спинку стула и, вытянув ноги, слегка сполз вниз, чтобы быть с Власовой на одном уровне. – Фигня это все. Не работает. Это я вам как завсегдатай вашего кабинета говорю.

Дима ни разу не был в этом до тошноты уютном кабинете, обставленном картинами, кашпо с цветами, маленьким кожаным диваном с вязаным розовым пледом, за что-то хорошее.

За спиной Ольги Ивановны стоял высокий стеклянный стеллаж, заставленный грамотами, медалями, кубками, фотографиями улыбающихся учеников с соревнований, городских фестивалей и выступлений. На мгновение взгляд Димы замер на выцветшей фотографии, стоящей в глубине полки. От увиденного у него сжалось горло, отчего он нервно закашлялся и стянул с головы красную кепку.

Дыши, черт возьми.

Ему вдруг захотелось накрыть кепкой лицо и закрыть глаза. Дима верил, что в ней по-прежнему жили его детские воспоминания, улыбки, слезы. И пусть весь мир исчезнет. Ему это было необходимо.

Все звуки вокруг обострились, виски сдавило, а рот наполнился тошнотворным привкусом, смешанным с мелиссой.

За окном все еще грохотал гром. Из-за двери звучали голоса подростков, заполонивших коридор на перемене. Сердце Дима не чувствовал вовсе. Будто то и не колотилось в груди. Заглохло. Сломалось.

Дыши.

Но вместо того чтобы успокоиться, Дима совершил ошибку и вновь заострил взгляд на фотографии. Точнее, на человеке в точно такой же кепке, что и у него в руках. Папа всегда говорил, что она – его талисман. И вот Дима сидит и смотрит на смеющегося парня с такими же веснушками и кудряшками, как у него.

Папа, прости. Не смотри на меня. Пожалуйста.

– Зря вы так стараетесь, – процедил он.

Кепка лежала мертвым грузом у него на коленях, пальцы впивались в подлокотники стула.

– Я никогда не буду на него похож.

Дима знал, что один из любимых учеников этой маленькой старушки – Владимир Котов. Его отец. Какая ирония. Вероятно, только из теплых чувств к его отцу эта строгая женщина не исключила его из школы. Она чтила память.

Я тоже его любил.

– Дмитрий, ты ошибаешься.

– Нет, это вы ошибаетесь.

– И где же?

– Со мной, Ольга Ивановна. Что оставили меня в школе. Я ей не подхожу. Вы же со мной только мучитесь. Я не собираюсь быть им. Так что давайте продолжим по старой схеме: вы кричите на меня, отстраняете и продолжаете терпеть до выпуска из жалости к сыну своего любимого ученика.

Дима крутил в руках кепку, стараясь выровнять дыхание. Злость обжигала грудную клетку, чувство обиды натягивало нервы, точно гитарные струны. Сейчас директриса сорвется на нем, разочарованно цокнет, а затем выпишет отстранение, как таблетки от кашля, и отправит за дверь. И все равно ее слова что-то трогали в нем каждую встречу.

Но в этот раз что-то было не так. Власова не срывала голос, не читала нотации. Не говорила, чтобы он брал пример с отца. Она молча его слушала, делая небольшие глотки чая.

Эта тишина показалась Диме неожиданно пугающей. Ему стало настолько не по себе, что на секунду захотелось что-нибудь разбить, лишь бы она прервалась.

– Закончил тираду? Дмитрий, Всеволод в больнице с переломом руки. Если тебе больше нечего сказать, то теперь моя очередь вести нашу беседу.

О, так все дело в звезде школы! Понятно.

Ты ей тоже не нужен. Наивный.

– Этот чокнутый, Морозов ваш… Не знаю, планета на него какая-нибудь повлияла или что… он сам полез…

– Дмитрий, ты причинил боль хорошему ученику и нанес урон всему танцевальному коллективу.

От несправедливости этих слов Дима едва не задохнулся. Все внутри вспыхнуло, в горле встал ком. Это не он. Не в его принципах травмировать тех, кто даже драться не умеет. Подпортить лицо – одно. Но ломать руку? Он бы не стал так поступать. Ни с кем.

Но конечно же, всех собак спустят на него. Он ведь главный хулиган этого престижного учебного заведения.

Ему никто не поверит.

Дима напоследок бросил взгляд на фотографию.

Жаль, ты не можешь отвернуться.

– Хорошо, Ольга Ивановна, все мы знаем, что другого вы и не ожидали от меня. Вот вам и ответ, почему я никогда не буду моим папашей. У нас из общего только невероятное обаяние и красивая улыбочка. Так что, как казните? Куда положить голову?

И казнь действительно наступила. Тихая, быстрая. Ольга Ивановна просто подняла на него глаза, полные такой боли и разочарования, что Диме захотелось разбиться на осколки. Провалиться сквозь этажи куда-нибудь в подвал со старым школьным инвентарем.

Но он только шире улыбнулся и с напускным весельем подмигнул Власовой, стуча пальцами по столу.

– Это твой последний шанс, Котов, – сухо произнесла директриса, а затем протянула ему синюю толстую папку с рисунком белого лебедя.

– Как трагично, и что же в этой папочке? Руководство по поведению? Школьная библия? Могу хоть сейчас на ней поклясться, что больше никогда и никому не причиню вред в этом здании.

Кроме себя самого. Аминь. Или что там надо говорить?

– Дмитрий, это папка с информацией по нашему славному танцевальному коллективу, который ты, дорогой, лишил солиста.

– Хотите призвать к моей давно умершей совести?

– Что ты, я же не способна на чудеса. Хочу, чтобы ты ответил за свой поступок. И направил свою энергию хоть раз в жизни в созидательное русло. А вступление в «Лебедь» – дело благородное. Мы рады каждому участнику…

Губы Димы тут же сложились в букву «о».

– Что?.. Вам мало одного травмированного участника? Я же там только все испорчу. Не на того ставите, Ольга Ивановна.

– Дмитрий, в твоем случае вступление добровольно-принудительное. Это не обсуждается.

– То есть я не могу отказаться?

– В случае отказа или жалоб коллектива на тебя ты будешь отчислен. Я устала с тобой церемониться. Давала тебе столько шансов… Ты ведь способный, Котов. Но отчаянно хочешь только разрушать, как ребенок, которого оставили одного в песочнице. Про которого забыли. Но он все ждет, что его позовут домой. И тогда он начинает громко плакать, ломать построенные башенки и кидаться песком в прохожих. Ему хочется, чтобы его заметили, чтобы про него помнили. Я понимаю твою ситуацию, Дима. Но это не дает тебе права так себя вести.

– Ни черта вы не понимаете!

Дима подскочил, случайно задев рукой чашку, и та полетела на пол. Когда он хотел поднять осколки, один из них врезался в ладонь.

Кровь закапала на начищенный пол.

Ольга Ивановна была права. Он и сейчас чувствовал себя мальчишкой, от которого с шепотом отводили взгляды.

Дима поднялся и положил осколки на стол. Тело, потеряв равновесие, норовило вот-вот где-нибудь с глухим стуком рухнуть.

– Даю время до следующего понедельника. Не вступишь – подпишу бумаги на твое отчисление. Последнее предупреждение.

Последние слова директриса сказала с каким-то тихим смирением.

Диме захотелось закричать, но, сдержавшись, он натянул на лицо фальшивую улыбку и отвесил дурашливый поклон, обжигая взглядом Ольгу Ивановну, застывшую у стола с разбитой чашечкой.

Директриса любила этот дурацкий сервиз с пионами. Не так уж часто она подавала в нем ученикам чай. Значит, разговор все же был для нее важным. Возможно, она действительно хотела его понять. А он, как обычно, все испортил.

И каково теперь смотреть на Диму, угадывая в нем черты любимого Вовки Котова? Наверняка невыносимо.

Надо бы предложить помощь. Порежется же.

Вот только не ему быть рыцарем.

Да и разве когда-нибудь получалось?

– Я подумаю над вашим предложением, Ольга Ивановна. Спасибо за беседу. До…

Дима не смог договорить. Воздух в легких закончился, а тело точно окунули в ледяную воду. Его зазнобило. Голос сорвался и потух. Он развернулся, хлопнул дверью и с силой швырнул в противоположную стену рюкзак, проталкиваясь через толпу удивленных учеников.

Привычный мир треснул. Разбился. Как та хрупкая чашка в кабинете директрисы.

Это был конец.