Мы нарушаем правила зимы

Глава 13

Очередное тоскливое осеннее утро шло столь же скучно и ровно, как всегда. Сумрачная столовая, куда Левашёв спускался нынче в халате — всё равно ведь никто не видит; кофей и сигара в полном одиночестве, потом бритьё и облачение в элегантный сюртук с помощью Дениса.

Тишина стояла во всём доме. Только сверху, из детской, иногда доносились смех, лепетание, топот и крики. Левашёв очень редко заходил к своим детям: если бы кто-то из них сильно ушибся или захворал, Эрна или Марфа доложили бы. А так — к чему? Что может быть интересного в таких маленьких детях? Живы, здоровы, ну и слава Богу. И счастье, что няня-немка столь же ответственна и добросовестна, сколь неболтлива. Владимир подозревал, что Эрна догадывалась, кто на самом деле была мать его детей, но та неизменно держала язык за зубами.

О Елене — ни слуху, ни духу. Не то, чтобы Левашёв безумно тосковал по ней, однако в определённом смысле всё-таки её недоставало. Элен была единственной, кто принимал его любым, целиком и полностью. Она всегда была на стороне своего Володеньки, и надо же было ей уйти именно сейчас, когда ему так тоскливо и противно от всего на свете! Когда каждый день стал похож на предыдущий, и впереди — никакого светлого промежутка.

***

Тот злосчастный день, когда они с Софи бежали из Петербурга в Сестрорецк, запомнился Левашёву, как самый сокрушительный в его жизни провал. К ночи его невеста слегла с лихорадкой. Всё, всё было против него! Он испробовал все способы, добиваясь своей цели — а получил в ответ ехидную гримасу судьбы!

Софье Дмитриевне было дурно всю ночь — она перестала бредить лишь к утру, когда доктор дал ей большую дозу хинина. Теперь она лежала тихо: бледная, обессиленная, с бескровными щеками и от слабости не смогла бы не только встать, а даже выпить самостоятельно стакан воды. Да и доктор строжайше запрещал ей и вставать, и даже сидеть в постели.

Тем временем, Владимир так или иначе должен был известить родственников Софи: Левашёв понимал, что влипнет в чудовищный скандал, если выяснится, что он самовольно увёз больную девушку из дома. К тому же Софья Дмитриевна страдала чахоткой, и её матушка страшно переживала за здоровье дочери.

В полном отчаянии, кляня всё на свете, Левашёв взялся за перо. Он написал Нарышкиной-старшей, что обезумел от горя, когда помолвка была расторгнута, и умолил Софи подарить ему напоследок хотя бы один-единственный день. Поэтому он решился пригласить её на загородную прогулку в экипаже, но по дороге Слфье Дмитриевне сделалось худо. В итоге Левашёв просил прощения и брал на себя вину за случившееся. У него не было никаких иллюзий по поводу того, что за этим последует.

Ещё не рассвело, когда Денис спрятал письмо за пазуху, оседлал коня и умчался в сторону Петербурга. Владимир же остался безучастно сидеть на лавке в трактире, не замечая шума и толкотни вокруг. Доктору он щедро заплатил и приказал ему и горничной не отходить от мадемуазель Нарышкиной ни на шаг.

Левашёв едва смог подняться, когда на пороге, в сопровождении Дениса и собственной прислуги появилась маменька Софья Дмитриевны и один из её кузенов. Нарышкина-старшая смерила Владимира ледяным взглядом, не позволила поцеловать себе руку и прошествовала наверх. Левашёв опустился обратно на лавку и провёл так в оцепенении… ещё час? Или несколько часов? Он очнулся лишь, когда заметил, что Софи, закутанную в несколько покрывал, вынесли во двор, уложили в карете Нарышкиных и принялись устраивать там поудобнее. Её матушка на ходу отрывисто говорила что-то пожилому доктору, который отвечал ей весьма подобострастно. Владимир вышел вслед за ними — оказывается, уже наступало утро следующего дня! По земле стлался туман, было зябко, сумрачно и тоскливо. Или ему просто так казалось? Владимир застегнул редингот, кое-как пригладил волосы и еле заставил себя подойти к карете: надо было хотя бы попрощаться с бывшей невестой.

Однако мадам Нарышкина преградила ему дорогу.

— Моя дочь не может поднять голову от слабости! — отрывисто произнесла она. — Что ещё вам от неё нужно? Или вы считаете, что недостаточно ей навредили?!

Владимир по привычке хотел было изобразить раскаяние и стыд за происшедшее, но сил на лицедейство уже не осталось. Да и зачем? Для него с этой семьёй всё кончено.

— Прошу извинить, — пробормотал он и уже повернулся, чтобы уйти; но из кареты вынырнула взволнованная горничная Софьи Дмитриевны.

— Барыня! — вполголоса позвала она. — Барышня желают с графом проститься.

Нарышкина-старшая всплеснула руками, хотела было идти к карете, но остановилась, круто развернулась и поискала глазами Владимира.

— Господин граф, вы же слышали?!

Левашёв тупо смотрел прямо перед собой: вот теперь ему отчаянно не хотелось видеть Софью Дмитриевну и о чём-то с ней беседовать. Да и что ободряющего он бы ей мог сказать?!

— Ну! — яростно бросила маменька Софи, точно перед ней был не человек, а лошадь.

Левашёв механически зашагал вперёд, к богатому, элегантному дормезу, принадлежащему Нарышкиным. Какое великолепие! Даже после женитьбы на Анет у него самого никогда не было такого огромного и роскошного экипажа…

Софью устроили на самом удобном ложе внутри кареты. Девушка была закутана в одеяло и накрыта сверху тёплой меховой полостью. Левашёв всмотрелся в её бескровное личико с запавшими глазами и удивился собственному равнодушию. А ведь ещё несколько дней назад он был совершенно уверен, что влюблён в неё!

— Простите меня, Владимир Андреевич, — слабым голосом пробормотала больная. — Простите: из-за меня у нас ничего не вышло. Видно — не судьба.

— Это вы меня простите, Софья Дмитриевна, — выдавил Левашёв. — Надеюсь, вам скоро станет лучше.

Софи несколько мгновений вглядывалась в него, будто ожидала ещё каких-то слов, но — что он должен говорить? Клясться в любви? Строить планы на будущее? Уже и дураку понятно, что никакого смысла в этом нет.

— Прощайте, Софья Дмитриевна, берегите себя! — хрипло произнёс Левашёв.

Софи протянула ему руку, и он прикоснулся к ней губами — только лишь потому, что этого требовал этикет.

Потом Владимир поспешил покинуть карету, но удалиться незаметно ему не удалось: Нарышкина-старшая приблизилась к нему и отчеканила:

— Я не стану поднимать шум из-за вашего возмутительного поступка и затевать что-либо против вас, граф. Мне дороже душевное спокойствие и здоровье моей дочери. Однако прошу меня извинить — в нашем доме вам больше не рады! Надеюсь, вам не придётся повторять это дважды.

Произнеся свой приговор, мадам Нарышкина прошествовала мимо него в дормез и даже не кивнула. Кучер прикрикнул на лошадей, огромная карета легко тронулась с места и медленно, осторожно покатилась по ставшей из-за дождей достаточно скверной дороге.

***

А несколькими часами позже Денис погрузил бесчувственное тело своего мертвецки пьяного барина в ландо. Левашёв никогда ещё не напивался в одиночку вот так, до беспамятства. Даже если его прожект не закончится скандалом в свете или увольнением со службы — путь в высшие круги для него теперь заказан. Государь запомнил графа Левашёва, как человека, сделавшего его фаворитке и незаконной дочери неприятности — отныне сама его фамилия будет вызывать у императора антипатию и досаду. Нечего теперь было и думать, чтобы строить успешную карьеру при дворе. Похоже, служба у господина Нессельроде останется пределом мечтаний Владимира — и хорошо, коли он и этой службы не лишится.

***

Владимир с отвращением допил остывший кофе, хотел приказать Любе принести ещё чашку, но передумал. Надо спешить в министерство. Верная своему слову мадам Нарышкина никак не стала вредить Левашёву, и, не считая кое-где просочившихся сплетен, его репутация почти не пострадала.

Вот только впервые в жизни у него не было никакой цели, к которой бы он стремился, как привык, стиснув зубы и не оглядываясь ни на что. Ещё и в доме стояла непрерывная, гнетущая тишина.

***

— Эй, граф! Что с вами, никак уснули? — молодой, не совсем трезвый поручик подтолкнул его локтем в бок.

Левашёв нехотя обернулся. Здесь, в просторной квартире какого-то штатского, но весьма влиятельного господина, Владимир находился уже в третий или четвёртый раз. Впервые его привёл сюда приснопамятный Шаинский, бывший его противником на дуэли и простреливший Владимиру грудь.

После того, как помолвка Софьи Дмитриевны и Шувалова была возобновлена — как знал их ближний круг, это случилось по приказу государя — Шаинский самолично подошёл к Владимиру Левашёву и предложил примирение. Даже сделал вид, что всё понимает и весьма сочувствует.

Левашёву страшно хотелось бросить в ответ оскорбление, но он понимал, что участие в ещё одной дуэли ему сейчас совершенно ни к чему: господин Нессельроде и так поглядывал на него неодобрительно. Пришлось протянуть Шаинскому руку и ответить приветливо. После этого Владимира пригласили вместе с самим Шаинским и его друзьями посетить какого-то там известного литератора, служившего в канцелярии некоего иностранного общества. Левашёву настолько не было дела до всего этого, что, во время визитов, он только тем и занимался, что беспробудно пил, да по пятисотому разу переживал про себя случившееся с ним разочарование.

В тот вечер у господина литератора собралось множество гостей: офицеры, дворяне, чиновники, по большей части молодые люди, занимавшие хорошее положение в обществе. Все они громко спорили, говорили о политике, законах, конституциях и ещё Бог знает о чём — Левашёв предпочитал не вникать. Он очнулся от полудрёмы и прислушался только тогда, когда хозяин дома обсуждал недавнюю дуэль, где был секундантом. Дуэль окончилась трагедией — оба противника были тяжело ранены и умерли через несколько дней после поединка.

Лишь только зашла речь о дуэли, Шаинский встал и подтащил к хозяину дома графа Левашёва.

— А я тебе, Кондратий Фёдорович, ещё раз хотел представить моего бывшего врага, а теперь — друга, Владимира Андреевича. Знатно мы с вами на той дуэли друг друга продырявили, верно, господин граф? Но кто старое помянет — тому глаз вон!

— Ах да, — закивал хозяин. — Рад принимать у себя такого мужественного человека! Я слышал, что вы, хоть и штатский — прекрасно стреляете, и будучи тяжело раненым, продолжили дуэль, хотя она, м-м-м, была весьма нежелательна для очень влиятельных лиц!

Владимир содрогнулся от унизительных воспоминаний. О да, государь император был бы ужасно недоволен, если бы граф Левашёв прострелил голову его любимцу Шувалову! А ведь тогда ему казалось, что, отведя руку, он поступил так умно и расчётливо!

«Очередная идиотская ошибка!» — подумал он. — «Надо было прикончить Шувалова на месте: за кого тогда теперь выдали бы Софью Дмитриевну замуж?»

Разгорячённый этими мыслями и вином, Левашёв бросил в ответ:

— Мнение этих «влиятельных лиц», вернее, одного лица для меня меньше, чем ничто. Я сейчас жалею, что вообще когда-то считал нужным принимать его во внимание!

Кондратий Фёдорович проницательно заглянул ему в глаза.

— А скажите, граф, не считаете ли вы несправедливым, что наши соотечественники…

Тут литератора перебил ещё один присутствующий — Левашёв не помнил его имени. Это был тот самый поручик, который несколько раз за вечер заставлял Владимира не дремать и не думать о своём.

— Я совершенно согласен с вами, граф! — взволнованно воскликнул поручик. — Это отвратительно, когда один человек, ничем не отличающийся от нас с вами, думает, что может распоряжаться судьбами целого народа, а также и отдельных людей! И вмешиваться в их личное счастье! Это нельзя допускать — и вот вы, господин Левашёв, уже испытали на себе последствия самодержавия и самодурства в полной мере!

— Э-э, подождите, поручик! — перебил того хозяин дома. — Вы как-то уж слишком резко подошли к делу. Господин граф ещё мало знаком с нашими взглядами на общественный строй.

— Зато у него самого абсолютно верный взгляд! — отрезал поручик. — Я являюсь противником самодержавия и отнюдь не боюсь об этом говорить в присутствии людей, которые понимают меня и поддерживают. Это всё надо прекратить как можно скорее, и я готов взять данную задачу на себя!

— Вы очень уж спешите, Каховский! Разумеется, нам известен ваш пылкий характер, но…

Вокруг разгорячённого поручика и его собеседников собралась целая толпа. Гостиная была битком набита людьми, горело множество свечей, и тени плясали по стенам и потолку. Было сильно натоплено, так что окна запотели, и в воздухе стоял чад. Везде, на диванах, креслах, золочёных стульях сидели гости; кое-кто прохаживался, иные стояли небольшими группами. Все они спорили, горячились, кричали. Пили вино, шампанское, коньяк, провозглашали тосты, дымили трубками и сигарами: от дыма и мечущихся теней лица собеседников невозможно было различить. Гул голосов казался жужжанием целого роя пчёл. Левашёв уже плохо соображал от выпитого горячительного и множества выкуренных трубок. Последнее время он почти не мог ничего есть, зато к вину и табаку тянуло постоянно — так быстрее наступало опьянение. Сейчас же он чувствовал сильное головокружение, резь в желудке и непреодолимое желание лечь — хотя бы и на пол — и уснуть.

Он никак не мог взять в толк, о чём именно тут говорят? Самодержавие? Общественный строй? Судьбы народа? И… какое ему дело до всего этого?

Посему Владимир, ощущая страшную усталость и апатию, с трудом выпростался из толпы, едва не растянувшись на полу. Он опёрся о стену, еле-еле отлип от неё, сполз в кресло и прикрыл рукой лицо…

— Эй, господин граф! — над ним склонился хозяин дома, Кондратий Фёдорович.

Левашёв приоткрыл мутные глаза, не имея сил сосредоточиться и сфокусировать взгляд на округлой, с глазами навыкате физиономии хозяина.

— В-велите мое-му Денису подойти… ик… за мной… Д-домой… ик… хочу! — пробормотал Владимир.

Кондратий Фёдорович обернулся и отдал кому-то приказание. Появился Денис, что дожидался своего барина в лакейской. Хозяин что-то спросил у него; Денис почтительно ответил, поклонился и, с помощью ещё одного слуги, поволок Левашёва по лестнице вниз. Там он уже привычно облачил барина в тёплое пальто с бобровым воротником, вывел его на улицу и водворил в ландо.

***

На следующий день Левашёв с превеликим трудом припомнил происшедшее. О чём он там говорил и с кем? Вроде он был в гостях, присутствовало много народу, шла речь о каких-то политических взглядах. В другое время он бы непременно заинтересовался столь острой темой, но теперь…

«Надо прекращать напиваться пьяным среди незнакомых людей!» — с досадой подумал Владимир. — «Этак ещё снова кому-нибудь брошу вызов, а на следующее утро даже не вспомню, что там было!»

Да и вообще его собственное поведение теперь до тошноты напоминало последние годы жизни его собственного папеньки — о чём Левашёв изо всех сил старался позабыть. «Надо брать себя в руки!» — решил он. В конце концов, с отказом от женитьбы на Софье Дмитриевне жизнь не кончается…

Да только вот никакого желания и вкуса к чему-то новому у него так и не прибавилось. Что его ожидает? Место в министерстве? Повышение в чине? Среди общих знакомых с Нарышкиными большая часть его вежливо избегает, а многие ещё и откровенно косятся. Добрейший доктор Рихтер и любитель охоты Завадский, разумеется, на его стороне — но не может же Левашёв общаться только с ними! А вот высокомерный Полоцкий смотрит с холодной усмешкой. Владимир скрипнул зубами и представил, что вызывает проклятого баловня судьбы на дуэль и стреляет ему прямо в аристократически-бледное, худощавое лицо… Чтобы навсегда стереть с иронически искривлённых губ эту мерзкую улыбку!

Чёрт побери, о чём он думает? Зачем ему дуэль с князем Полоцким, когда и так дела графа Левашёва из рук вон плохи? Владимир провёл по лбу рукой и схватился за стакан холодной воды, затем перевёл взгляд на часы — дьявол, он опаздывает на службу! Даже спокойно выпить кофе сегодня не получится! Левашёв зазвонил в колокольчик.

— Денис! Денис, чтоб тебя!

Лакей возник в комнате быстро и бесшумно, как всегда.

— Почему не разбудил меня, скотина? Будто не знаешь, что мне пора!

— Прощенья просим, барин, только вы вчера немножко того-с… Перебрать изволили-с! — невозмутимо ответствовал лакей. — Вот я и не будил, думал — не проспитесь, встанете в дурном настроении, головушка будет болеть!

— Рубашку, жилет, сюртук — быстро! — приказал Левашёв.

Он поднялся с постели и едва не со стоном принялся напяливать своё элегантное платье. Ох, если бы можно было остаться сегодня дома!

— Стало быть, очень я был пьян вчера? — спросил он у Дениса, когда тот подал ему начищенные ботинки.

— Ну так, я и говорю-с — точно, что не одну бутылочку выкушали-с! — прозвучало в ответ.

— А что, там у этого… как бишь его… литератора — ничего я, часом, не набедокурил? — осведомился Владимир, смачивая волосы одеколоном и начиная причёсываться.

Денис настороженно посмотрел на хозяина.

— Неужто сами не помните?

— Ничего, братец, как есть ничего! — горько усмехнулся Левашёв. — Вот спроси меня теперь — что там было? Не ведаю!

Денис постоял немного молча, точно вспоминал.

— Да как будто ничего такого-с, никакого скандалу не было. — Он пытливо всмотрелся в лицо барина. — Всё чинно-благородно-с.

Владимир вздохнул с облегчением. Нет, непременно надо заканчивать с попойками! Вот и вчера мог влипнуть в историю, а сегодня с похмелья какую-то чушь про дуэль с Полоцким надумал себе!

Денис помогал барину одеваться; его смазливое цыганское лицо было полностью невозмутимым.

***

Анне казалось, что время как-то странно замедлило свой бег. Уже больше месяца прошло с тех пор, как князь Полоцкий забрал с собой её рисунок — он уверял, что его подручные смогут найти тот таинственный берег. Однако дни шли, а обнадёживающих вестей всё не было.

Анна ходила в пансион, занималась с девочками французским языком. Вначале она немало смущалась, когда ученицы приседали перед ней в реверансах, а важная, преисполненная сознания собственного достоинства классная дама вплывала в класс. Анне казалось, что сейчас все поймут, что она никакая не учительница, ужасно волнуется и конфузится! А начальница пансиона фрау Пфайфер, как представлялось Анне, только и ждала, чтобы «поймать» её на каком-нибудь промахе.

Но она пыталась держаться: улыбалась девочкам и классной даме, приветливо здоровалась, постаралась поскорее выучить своих учениц по именам, да и вообще запомнить каждую получше. Анна инстинктивно чувствовала: здесь ей будет гораздо легче, чем в «Прекрасной Шаролотте», ибо все девочки были из приличных семей, родители любили их и заботились об их воспитании. Многие даже уже говорили по-французски весьма недурно.

Анна же постаралась заинтересовать их, а не только заставлять зубрить грамматику да оттачивать произношение. С первого же дня она предложила ученицам совместно читать вслух произведения французских авторов, и они все вместе стали выбирать роман и стихи на чтение.

Если сперва Анна прямо-таки заставляла себя ходить на уроки и чуть не погибала от конфузливости под строгим взором классной дамы — то теперь ей самой сделалось интересно её занятие. Вначале её целью было найти хоть какое-нибудь место, дабы не пользоваться добротой хозяйки безвозмездно, да чтобы Илья не надрывался на своей тяжелейшей работе в артели… Сейчас же она надеялась: скоро найдётся маменька — они станут жить все вместе, станут одной семьёй и не будут нуждаться в куске хлеба. Это было мечтой Анны, её сладкой грёзой. Алтын, вернее Злата вернётся, и с того момента они уже не расстанутся! Маменька благословит их с Илюшей, будет спокойна и счастлива и ни за что больше никуда не исчезнет!

Давно наступила осень, дожди начали заливать город. Илья, как и было уговорено, всё-таки ухитрился встретиться с нужными людьми и раздобыть себе и Анне поддельные паспорта. Изготовлены они оказались весьма недурно — по этим документам Анна значилась мещанкою Калинкиной Анной Алексеевной, Илья же остался самим собой — мещанином Костровым Ильёй Фёдоровичем.

Узнав об этом, князь Полоцкий, который вместе с Данилой время от времени навещал их, неодобрительно покачал головой.

Они сидели все вместе в саду, под яблонями. Хозяйке Анна сказала, что Всеслав Бартиславович — её старый добрый знакомый, и попросила разрешения, чтобы тот со своим слугой мог иногда наносить им визит. Разумеется, Арина Ивановна была очарована прекрасными манерами и интригующей внешностью Полоцкого и не смогла отказать.

— Это легкомысленный шаг для вас обоих, — сказал Всеслав. — Поддельные паспорта всё равно не превратятся в настоящие. Поверьте, Анна Алексеевна, было бы лучше…

— Нет, — отрезала Анна. — Моё настоящее имя я решила позабыть. Что в нём толку, если графиня Левашёва мертва?

— Но на самом-то деле вы живы! — возразил Полоцкий. — И стоит вам пойти в участок и рассказать об этом…

— Нет, этого я сделать не могу! Ведь тогда я снова окажусь замужем за Левашёвым — и даже если он не станет больше пытаться меня убить, мне от него будет не избавиться!

— Но тогда, графиня, получается, вы готовы навсегда оказаться от вашего титула, прав на состояние вашего отца? — прямо спросил её Всеслав.

— Титула мне не надо, — поспешно уверила его Анна. — А состояние… Если ради него придётся снова возвращаться к Левашёву, иметь с ним дела, давать поводы для пересудов — вы хоть представляете, что обо мне станут болтать в свете?! Нет, Всеслав Братиславович! Больше я этого не хочу.

— Полагаю, это не все причины. — Полоцкий скользнул взглядом по Анне и Илье, который сидел рядом. — Однако же, Анна Алексеевна, вы имеете право на такой выбор. Вы вышли замуж вопреки собственному желанию, а человек, с которым вас связала судьба, оказался…

— Левашёв мне не муж, и никогда им не был. Он для меня чужой. Совершенно чужой. — Анна обвела строгим взглядом своих друзей. — Я считаю, пусть дети Елены владеют состоянием своего деда, моего отца. А мне оно не нужно… такой ценой.

***

И вот, в один из пасмурных дней, Всеслав появился у дверей пансиона совершенно внезапно. Он знал, где служила Анна и не преминул этим воспользоваться.

Увидев его, графиня Левашёва сильно смутилась.

— Рада вас видеть, князь, но только, боюсь, вы меня компрометируете. Фрау Пфайфер известно, что у меня есть жених, а она — дама весьма строгих правил.

— Простите, Анна Алексеевна! Ну, скажите ей, что я ваш повеса-кузен, приехавший в Петербург после долгого отсутствия! Бьюсь об заклад, когда вы узнаете, какие вести я вам принёс, вы смените гнев на милость!

Анна побледнела от волнения.

— Неужели… Неужели вы что-то узнали о маменьке?!

— Не совсем о ней! Но тот загадочный берег, о которым вы с Ильёй говорили — как видно, мы нашли нечто схожее! Это к северу от города, если ехать от Выборгской заставы!

Они шли рядом; Полоцкий вёл коня в поводу. Он ещё что-то говорил, но Анна не слышала. Сердце у неё бешено колотилось. Неужели? Неужели наконец-то мать найдётся?!

— Но найти похожее место — ещё не всё, Анна Алексеевна, — закончил свою речь князь. — Мы должны обсудить это вместе: если вы с Ильёй увидите, что там, вы поймёте: всё далеко не так просто, как нам представлялось.