Мы нарушаем правила зимы

Глава 22

Анна посмотрела на Злату — та наконец-то заснула, слава Тебе, Господи! Едва только увидев дочь, Злата, до этого безмолвная и бледная, зарыдала в голос, рухнула перед Анной на пол и обхватила её колени руками. Анна могла разобрать только что-то вроде «прости меня, прости меня»… Она пыталась поднять и успокоить маменьку, но это оказалось нелегко — так что Анна и сама уже заплакала, от жалости и страха. В конце концов они вместе улеглись в постель — Злата судорожно прижимала руки дочери к своему лицу, Анна же боялась даже пошевелиться, чтобы её не потревожить. Когда Злата немного пришла в себя, то спросила о Полоцком, однако рассеянно, словно думала о чём-то своём. Анна ждала вопросов об их разговоре с Анисьей Макаровной, но про это Злата не произнесла ни звука — лишь испуганно вглядывалась своими прекрасными чёрными глазами в лицо дочери, будто ожидая услышать от неё что-то ужасное.

— Всё будет хорошо, маменька, вы не тревожьтесь. Князю уже лучше, а завтра он и наши друзья отправятся за племенем тех несчастных, чтобы привести их сюда, — говорила Анна с наигранным спокойствием.

Злата выслушала это почти безучастно и кивнула. Затем она закрыла глаза; Анна лежала тихо, только осторожно высвободила руку и постаралась как можно незаметнее натянуть на маменьку лёгкое покрывало.

— Всё будет хорошо, — шёпотом повторила она.

— Да, милая… Ты никак, переживала, что альбом с карандашами потерян. Вон, возьми там на лавочке. Всё вернула… Чтобы не пропало ничего, — пробормотала Злата, не открывая глаз.

Однако усталость от истерики брала своё — она задремала. Анна осторожно встала и, к собственному изумлению, увидела на деревянной лавке свой альбом, ничуть не пострадавший от воды! Значит, маменька сумела как-то спасти его?!

Анна уселась на пол и жадно раскрыла альбом: там оставалось достаточно чистых листов. Она поманило своё золотистое облачко и «светило» послушно зависло прямо над лавкой. Анна сомкнула веки: тотчас в голове прозвучал тихий голос Макаровны: «Не волнуйся о Елене. Скоро всё узнаешь».

…Детская комната в особняке Левашёвых на Моховой, такая мирная и хорошо знакомая. Малютки Лилечка и Александр, подросшие, здоровенькие и румяные. Няня Эрна сидит в кресле и вяжет, сестра Елена обнимает детей. Но лицо у неё грустное и растерянное, глаза заплаканные — она точно всё время прислушивается: не идёт ли, не едет ли к ним кто? Как будто ужасно боится какой-то беды.

Анна внимательно разглядывала свой рисунок — её родные вышли до того похожими, будто прямо сейчас были готовы ожить и заговорить. Но это означало — сестра снова дома? И дети опять с ней? Анна почувствовала невероятное облегчение, словно гора свалилась с плеч — если Элен всё-таки вернулась к детям, значит, ей больше ничего не угрожает. А что касалось Левашёва — да и Бог с ним, пусть делает что хочет, лишь бы с Еленой и племянниками было всё в порядке.

Однако отчего же Элен смотрится такой грустной и потерянной? Неужели у них с Владимиром произошёл какой-то конфликт? Если он уже женился второй раз, то не мог же заставить её отказаться от детей и возможности видеть их? В этом Анна сомневалась: ничуть не приукрашивая своего бывшего супруга, она всё-таки надеялась, что он не переступит последней границы низости и жестокости. Да и с Еленой Левашёв всегда был неизменно мил и мягок. Скорее всего, он по-своему привязан к Элен и не захочет нанести ей смертельную душевную рану!

Анна ещё посидела над альбомом, бессистемно водя карандашом по бумаге, однако ничего нового ей изобразить не удалось. Ну что же — она хотела знать, что с Еленой — теперь она знает. Спасибо Праматери хотя бы за это.

***

Страшное наводнение, обошедшееся Петербургу так дорого, унёсшее множество жизней, стало толчком, разом пробудившем Елену от тяжёлого сна наяву… Они с Макаровной жили в каком-то маленьком домишке в предместье города, близ «Английской фермы», где располагался Практический Лесной институт. Вокруг были дачи и небольшие усадебки, а дальше шли леса, поля и множество небольших прудов. Здесь вечно стояла тишина, нарушаемая только птичьими голосами и собачьим лаем за невысоким заборами — гости были редки, а шум и звон городских улиц и вовсе представлялся отсюда чем-то недосягаемым.

Елена же равнодушно подчинялась заботам Анисьи Макаровны. Когда та говорила: «покушай, доченька» — она ела, если Макаровна предлагала лечь спать и тушила свечу, Елена укладывалась на постель и смотрела неподвижными глазами в потолок. В их маленький домик никто не наезжал. Там располагались лишь две узкие кровати, разделённые занавеской, обеденный стол, русская печь, лавочка, несколько стульев да сундук. В крохотной боковушке Анисья Макаровна готовила свои снадобья, которые продавала разным бабам да старухам от всяческих хворей, пьянства, неразделённой любви и прочих напастей. Тем они и жили; вернее, жила только Макаровна, приветливая и неунывающая. А вот Елена скорее существовала. Жалея её, Макаровна пыталась помочь, хотя бы приохотить её к своему делу, однако у Елены всё валилось из рук. Она роняла и разбивала скляночки и чашки, путала названия трав, не могла запомнить, как и что добавлять. Анисья Макаровна лишь качала головой. Она не упрекнула Элен ни единым словом, но предлагать ей принять участие в своих делах вскоре прекратила.

Весть о наводнении в Петербурге докатилась до Елены с большим опозданием, когда вода давно ушла и зима уже вступила в свои права. Как оказалось потом, Анисья Макаровна узнала обо всём значительно раньше, однако с Еленой это обсуждать не пожелала. Сама же Элен, отправившись вместо Макаровны к соседке купить молока, с изумлением и ужасом услышала рассказ о наводнении. Оказалось, огромная часть города была сплошь покрыта водой, произошло много разрушений и смертей.

Это разом вывело Елену из того тоскливого прозябания, в котором она пребывала. Задыхаясь от страха, она со всех ног кинулась в их домишко; не найдя там Макаровны, Елена побежала к пожилой супружеской паре, что жили недалеко от них и имели лошадь с повозкой. Ей необходимо было добраться до города как можно скорее. Дети! Как там её дети?! А что, если они пострадали во время бедствия, если о них некому было позаботиться?! Ведь графа Левашёва нельзя назвать образцовым отцом! Правда, его дом высок и крепок, но всякое могло случиться… Елену трясло от ужаса; она запрещала себе думать, что наводнение уже давно позади, и, если произошло самое страшное, уже ничего не поправить и никого не спасти…

Макаровна появилась через четверть часа, когда Элен уже сторговалась с соседом, который обещал довезти её. Старушка принялась было уговаривать свою воспитанницу, но та ничего уже не слышала. Елена лишь поблагодарила добрую родственницу за участие и заботу, пообещала вскоре непременно прислать о себе весточку — но теперь было не до неё.

***

Когда под вечер Елена, измученная страхом и тяжёлыми предчувствиями, увидела, наконец, знакомый серый особняк на Моховой — он стоял на месте и выглядел совершенно невредимым — несколько мгновений она не верила своим глазам. Не слушая, как её возница что-то говорил, она влетела в дом. В передней испуганно ахнул один из лакеев, на лестнице вскрикнула Люба, громко запричитала при виде барыни Марфа… Елена взбежала на второй этаж, не чуя под собой ног… Дверь в детскую оказалась приоткрыта — няня Эрна уложила детей спать и теперь спокойно шила что-то, сидя в кресле. Невозмутимая немка вскочила, как ужаленная при виде барыни, исхудавшей и измученной. Однако Елена нашла в себе силы приложить палец к губам, запрещая няньке беспокоить уснувших близнецов — лишь склонилась над кроваткой, держась за деревянный бортик дрожащими руками… Она не помнила, какого числа покинула дом. Сколько же она не видела детей? Два, три месяца? Или больше?..

Вбежала Марфа, прижимая ладони к щекам, бормоча неразборчивое: «Уж не чаяли, не надеялись… Молиться только оставалось! Барыня, голубушка, да как же это вы?..» Елена властным жестом велела ей замолчать, показала на детей. По её знаку Марфа и Эрна исчезли, сама же она продолжала стоять на коленях подле кроватки…

Елена очнулась, лишь почувствовав рядом чьё-то присутствие. Она подняла голову: над ней со свечою в руках стоял Владимир и смотрел на неё заспанными непонимающими глазами. Содрогаясь, Елена поднялась с пола. Левашёв неловко поставил свечу на столик, качнулся и подошёл к ней — до Элен долетел запах вина из его уст. Он взял её заледеневшую руку, поднёс к губам и поцеловал — так, точно она всего-навсего вернулась домой из недолгого путешествия.

— Здр-равствуй, Элен, — тихо и не очень внятно произнёс Владимир. — Я очень рад… тебя видеть. Но, может б-быть, поговорим не з-здесь? А то дети спят…

Елена, будто заворожённая, глядела на отца своих детей и не понимала, что происходит? Похоже, он нетрезв — и это было весьма странно: Левашёв никогда не позволял себя напиваться пьяным просто так, безо всякого повода.

— Пойдём же! — настойчиво проговорил Владимир.

Они направились в столовую, где Марфа уже зажгла свечи, затем они с Любой внесли на подносе фарфоровый чайный сервиз и кипящий самовар. Горничные сияли от радости. Поленья в камине отбрасывали алые всполохи на столь знакомые Елене вещи и мебель: белые стены, увешанные небольшими живописными миниатюрами, тяжёлые бежевые шторы, длинный массивный стол из розового дерева, покрытый белоснежной камчатной скатертью, буфет, стулья, обитые светлым атласом…

Левашёв отодвинул стул для Елены и помог ей усесться, а вот чаю она поспешила налить сама: его руки были отнюдь не тверды… Владимир рухнул на стул напротив неё и подпер голову руками.

— Я, Элен, о-чень рад т-тебе… Хор-рошо, что ты вернулась… — пробормотал он.

— А где же твоя супруга? — Елена недоуменно огляделась.

В комнатах не было никаких следов присутствия молодой хозяйки.

— К-какая ещё супруга? — сморщился Левашёв.

— Ты ведь намеревался жениться на мадемуазель Нарышкиной, — напомнила ему Елена.

Владимир протяжно вздохнул и отпил чаю из чашки, затем недовольно покачал головой и принялся накладывать себе сахару. Элен дёрнулась было сделать это сама — уж она-то лучше всех знала, как он любит сладкий чай — но заставила себя остаться на месте. Теперь это не её забота…

— Никакой мадемуазель Н-нарышкиной здесь нет, — выдавил Владимир, глядя в сторону, и зачем-то прибавил: — Она оч-чень нездорова.

— Из-за её болезни ваша свадьба отложена? — уточнила Елена, удивляясь, как может он говорить об этом так спокойно.

Владимир поглядел на неё исподлобья.

— Этой свадьбы не будет! Никогда! Не б-будет здесь никакой с-супруги! — Он грохнул кулаком по столу, так что чашка подпрыгнула и ударилась о блюдце.

Елена молча ждала, но продолжения не последовало. Тогда она стала расспрашивать о здоровье и состоянии своих малышей — к её удивлению, Владимир отвечал достаточно подробно. Неужели всё-таки начал интересоваться собственными детьми?

— Ну что же, — сказала она, когда в разговоре наступила пауза. — Спасибо за вечер, я счастлива, что с детьми всё хорошо. Наверное, мне стоит теперь отправиться в какие-нибудь меблированные комнаты, а завтра я найму поблизости жильё. Надеюсь, ты не станешь возражать против моих встреч с сыном и дочерью. Вели, пожалуйста, Денису найти для меня извозчика.

Левашёв при этих словах испуганно глянул на Елену, по его лицу разлилась бледность. Он как-то мгновенно протрезвел, даже сделался похож на себя прежнего.

— Что ты, Элен, дорогая! Ты никуда не пойдёшь. Твой дом здесь, здесь наши малютки, и все твои вещи… Здесь тебя любили и ждали!

Он легко обогнул стол. Присев рядом с ней, осторожно и нежно взял её руки в свои, перевернул каждую ладонью вверх и поцеловал. Елена глядела на его склонённую голову, мягкие каштановые волосы, которые она так любила гладить… Он был по-прежнему красив и мил, её Владимир, — вот только она никогда не сможет забыть… Вероятно это отразилось на её лице, потому что Левашёв поспешно прибавил:

— Я знаю, милая, я всё понимаю! Я недостоин даже находиться рядом с тобой! Если я противен тебе сейчас, только скажи — я не трону тебя даже пальцем! Только не уходи! Не бросай нас больше!

В голосе его звучало настоящее отчаяние.

Елена высвободилась и уронила руки на колени. Пока она ехала сюда, то не могла ни о чём думать, кроме детей. У неё едва хватало сил бороться со знобким страхом: живы ли они? Не ранены ли, не больны? Сумели ли о них позаботиться? Она не замечала, что происходит в городе, пока санная повозка пробиралась по улицам, заполненным людьми. Издалека до неё доносился шум, выкрики, даже что-то вроде выстрелов? Но её натянутые, как струна, нервы не давали прислушиваться к посторонним звукам. Елена лишь куталась в старомодную суконную накидку, которую ей сшила Макаровна и подгоняла своего возницу.

И уж тем более Елена оказалась совершенно не готова к встрече с бывшим возлюбленным, пьяным, одиноким, несчастным… Куда девалась его былая самоуверенность и небрежная элегантность? На щеках — тёмная щетина, волосы отросли, аккуратные бакенбарды, за которыми он всегда тщательно следил, неопрятно топорщились…

— Владимир, что с тобой происходит? — спросила она. — Ты нездоров?

— Ну… Да, — неопределённо ответил он. — Доктор Рихтер посоветовал мне испросить отпуск и ехать куда-нибудь на воды… Элен, пожалуйста, не будем обо мне! Главное — ты вернулась домой.

Слёзы выступили у неё на глазах от этих слов — а ведь сколько раз она страдала от его пренебрежения, боялась наскучить, разочаровать… А этот его последний обман! Страшное известие, после которого Елена медленно угасала!

В то же время ей захотелось повернуть время вспять, чтобы не было никакого упоминания о женитьбе Владимира, никакого ухода из дома, никакой «Прекрасной Шарлотты»! Если бы кто-нибудь всемогущий сумел просто стереть из её памяти те дни — она могла бы ещё быть счастливой в этом доме. А теперь…

Левашёв, казалось, угадал её состояние.

— Я ни к чему тебя не принуждаю, Элен. Если ты не хочешь иметь со мной ничего общего — воля твоя, мы будем жить как родственники. В конце концов, другой родни у меня и у тебя не осталось. Только об одном я попрошу тебя — не уходи!

Наступило молчание.

— А что это происходит в городе? — некстати спросила Елена. — Когда я ехала сюда, вроде бы слышала шум и выстрелы.

— А… Это, видишь ли… После смерти императора, — Владимир криво усмехнулся, — тут у нас, кажется, некоторые беспорядки. Впрочем, я мало знаю про это. Доходили всякие слухи. — Он махнул рукой.

Елена содрогнулась. Чтобы граф Левашёв не заинтересовался такими важными вещами, как смена власти?! Он всегда так мечтал стать ближе к трону! Чем же он занимался всё это время — выходит, пьянствовал?! Это Левашёв-то, который делал всё, чтобы не уподобиться своему отцу и не повторить его судьбу?!

— Господи, — только и проговорила она.

— Не волнуйся, сейчас уже всё прекратилось. — Владимир снова, будто невзначай, взял её руку и поцеловал. — Я уже приказал Марфе подготовить твою комнату, но давай побудем вдвоём ещё немного? Мне так недоставало тебя, Элен!

Было время, когда она едва не падала в обморок от счастья, когда слышала от Володеньки такие слова. Елена закрыла глаза: ей казалось, что душа её натурально разделилась на две половины. Одна мучилась за Владимира и мечтала всё простить — ведь ему действительно сейчас плохо, он и правда страдал здесь в одиночестве, пьянствовал. Другая же половина не могла забыть, как Левашёв одной рукой перечеркнул её трудное счастье, сообщив о женитьбе на мадемуазель Нарышкиной — и всё ради придворной карьеры… Да, в этом был весь Владимир! Элен даже не ревновала, она ничуть не верила, что он влюбился в эту Нарышкину — просто ему и правда хотелось стать родичем императора…

Но, значит, с женитьбой дело не сложилось. Вопрос про свадьбу жёг ей язык, однако Елена понимала, что об этом не стоило говорить. Она не отняла своей руки и просто сидела на стуле, позволяя Владимиру по очереди целовать каждый её пальчик. Да, он всегда умел быть нежным!

— Ты всё ещё любишь меня? — произнёс Владимир.

Что она могла ответить?

Елена беззвучно наклонила голову и одними губами прошептала: «Да».

Тогда он обнял её, но не так, порывисто и страстно, как раньше, а скорее робко — и уткнулся лицом в её плечо. Елена коснулась дрожащей рукой его нестриженных каштановых волос. Такие мягкие…

Рука об руку они поднялись на второй этаж. Елена проведала близнецов, которые мирно спали под надзором Эрны, Владимир же остался ждать её на галерее — когда она вернулась, то увидела, что он радостно улыбается.

— Ты не представляешь, как это чудесно — знать, что больше не один! — прошептал он. — Спасибо, Элен!

Здесь, в полутьме, нарушаемой только отсветами тлеющих внизу, в камине большой гостиной, угольков, Владимир осмелился-таки привлечь её к себе и поцеловать. Елена же мучительно думала, что теперь делать? Она до сих пор не могла прийти в себя от того, в каком плачевном виде нашла графа Левашёва после своего побега! Имеет ли она право оттолкнуть его из-за собственной обиды?

Больше ничего не говоря, держась за руки, они дошли до спальни Владимира. Он распахнул перед ней дверь, не поднимая глаз — покорный, тихий. Елена медленно переступила порог и позволила Левашёву сжать себя в объятиях.

***

На следующее утро они проснулись очень поздно. Елена вскочила, чтобы наведаться поскорее в детскую, но Владимир поймал её за руку и притянул к себе.

— Ты ведь больше не уйдёшь? — настойчиво спросил он. — Только не делай больше так, как в прошлый раз!

Она внутренне сжалась от напоминания о «прошлом разе». Однако Левашёв глядел радостно и лукаво, будто никаких недоразумений между ними и не было. Елена пересилила себя и на минуту прилегла обратно, положив голову ему на грудь.

— Я всего лишь пойду гляну, как там наши малыши! Я так соскучилась по ним, ты не представляешь!

— А я соскучился по тебе, — заявил Владимир, но отпустил её.

Елена накинула пеньюар, заботливо принесённый Марфой, и отправилась в детскую. Близнецы уже проснулись, позавтракали и ползали по ковру среди игрушек под присмотром Эрны. Та улыбнулась хозяйке. Елена, дрожа, опустилась на пол рядом с детьми и принялась перебирать игрушки, пытаясь обратить на себя внимание малышей. Эрна тихо посоветовала барыне не пытаться сразу взять детишек на руки, так как они успели отвыкнуть. Елена кивнула, изо всех сил сдерживая желание схватить их обоих в охапку и прижать к себе. Теперь она чувствовала себя страшно виноватой, что из-за обиды на Левашёва и собственной гордыни оставила малюток так надолго… «Как же я могла?» — билась у неё в голове единственная мысль.

В детскую вскоре заглянул Владимир, приласкал детей, поздоровался с нянькой и нежным тоном предложил Елене позавтракать с ним. Она согласилась и пообещала через четверть часа спуститься в столовую.

В своей комнате Элен с удовольствием привела себя в порядок и заколола волосы высоко на затылке. Она не стала переодеваться в платье — так приятно было чувствовать себя дома — и осталась в красивом пеньюаре с пышными кружевами и домашних туфлях на босу ногу, лишь накинула на плечи тёплый шерстяной платок и надушилась ландышами… Когда Елена наконец спустилась в столовую, Владимир уже сидел за кофе, умытый и тщательно выбритый. Какой контраст с его вчерашним неопрятным, потерянным видом! Сейчас она видела перед собой своего прежнего Владимира.

Елена улыбнулась ему и уселась за стол. И в этот момент в передней раздался какой-то шум, незнакомые властные голоса, испуганное бормотание лакея. Элен вскочила, чтобы узнать — что такое? Но в столовую вошли несколько человек и, ахнув, она опустилась обратно на стул. Это были люди, одетые в мундиры из светло-синего сукна с серебряными петлицами, синие шинели и каски. Жандармы!

Владимир опомнился первым. Он поставил чашку на стол, прищурившись, надменно-вопросительно глянул на непрошенных гостей. В столовую сунулась было Марфа с блюдом, на котором были разложены печенья, коржики, пряники и прочие лакомства, столь любимые хозяином — но офицер Жандармского дивизиона знаком велел ей убраться.

— Что вам угодно, господа? — нарушил молчание Левашёв. — По какому праву вы распоряжаетесь в моём доме?

— Граф Левашёв? — ответили ему вопросом на вопрос.

— Да, это я.

— Вы арестованы, — отчеканил молодой офицер, — по подозрению в причастности к тайным обществам, планирующим покушение на жизнь его величества, имевшим умысел по потрясению империи, ниспровержению государственного порядка…

Пока жандарм говорил, Елена, ничего не понимая, переводила взгляд с него на Владимира — тот выглядел таким же изумлённым, и это её успокоило. Конечно же, это какая-то ошибка, и сейчас всё разъяснится!

— Извольте следовать за нами, господин граф! — заключил офицер.

— Не понимаю, о чём вы? — произнёс Владимир. — Всё сказанное вами не имеет ко мне ни малейшего отношения! Я служу в Министерстве иностранных дел под началом графа Нессельроде, он подтвердит, что я не состоял ни в каких…

— Вы бывали в доме господина Рылеева Кондратия Фёдоровича? У нас имеются сведения, не допускающие сомнений, так что нет смысла отпираться.

— Кондратия Фёдоровича? — Левашёв пожал плечами. — Да, меня приглашали туда два или три раза.

— Вам знакомы господа Шаинский, Каховский? — продолжал офицер.

— Знакомы! Но какое отношение они имеют…

— Отлично, граф. Об остальном расскажете следственному комитету. Идёмте!

Двое жандармов направились к Левашёву; Елена вскочила и бросилась к офицеру.

— Сударь, это какая-то ошибка! Куда вы собираетесь увести Владимира Андреевича?

— А вы ему, собственно, кто: супруга, сестра? — осведомился жандарм.

— Я просто… — Елена запнулась. — Я просто его родственница.

— Родственница? — Офицер слегка окинул слегка насмешливым взглядом её дезабилье и домашние туфли. — Назовите ваше имя и звание, сударыня.

— Елена Алексеевна Калитина, дочь коммерции советника, — ответила Элен. — Я сестра покойной супруги графа Левашёва.

Один из рядовых приблизился к офицеру и довольно громко прошипел — Елена расслышала — «это младшая дочь купца Калитина, того самого богача».

— Ну-с, коли так хотите знать, сударыня, — с сомнением проговорил офицер, — родич ваш будет доставлен в Петропавловскую крепость, в Алексеевский равелин, вот так-с.

— А… сколько он будет там находиться? — прошептала Елена.

— Ну-у, этого вам никто не скажет. Пока дознаются, как да что, да суд пройдёт, да приговор вынесут…

Офицер развернулся на каблуках и хотел было уходить, но Елена кинулась к нему и дрожащими пальцами вцепилась ему в рукав.

— Подождите, сударь, умоляю! Ведь он же ни в чём не виноват! Он не принимал участия ни в каких заговорах, клянусь вам!

— Вот как, вы клянётесь? А у нас есть сведения, подтверждающие обратное!

— Откуда? Какие сведения? — охрипшим голосом спросил Левашёв.

— А вот этого вам знать не положено! — ответствовал жандарм и жестом велел Левашёву идти к выходу.

Ни жива, ни мертва, Елена последовала за ними. Владимир пытался выглядеть уверенным, но получалось у него плохо. И когда в передней Денис подал своему барину шляпу и тёплое пальто, на красивом смуглом лице лакея молнией сверкнуло торжество… Он с плохо скрытым удовольствием следил, как Владимир одевался, как прощался с Еленой — казалось, Денису ужасно хочется что-то ему сказать, и он непременно сказал бы, если бы они с барином остались наедине.

Левашёва посадили в служебную карету, захлопнули дверцу; цокот копыт звонко рассыпался по заледеневшей мостовой… Елена стояла в дверях и очнулась только, когда Марфа потянула её за локоть.

— Простудитесь, барыня, вы же раздеты!

Елена на негнущихся ногах вошла обратно в дом; она не чувствовала холода, ощущала лишь страшную пустоту в душе. Ей оказалось сложно даже осознать, что Владимира арестовали по какому-то непонятному обвинению… Тайные общества? Государственная измена?

— Денис, — остановила она лакея, собиравшегося прошмыгнуть на кухню, — ты что-то знаешь об этом?

— Я? — совершенно натурально изумился тот. — Помилуйте, барыня, какое же тут моё дело-с? Я про все эти общества ведать не ведаю-с!

Денис поклонился и с невероятной быстротой скрылся в недрах дома… Елене же ничего не оставалось, как подняться в детскую.