Мы нарушаем правила зимы

Глава 21

— Вот это огнецвет, его я с цветком папоротника смешиваю, а разбавляю водой из нашего здешнего пруда. А тут вот ромашка, только не обычная, а та, что в начале мая начинает цвести. Найти её нелегко, и аромат не такой, как у полевых ромашек. Если её с листом мяты заварить, да ещё с озёрной лилией молотой перемешать — любому молодцу отвар выпить дашь, вовек на другую не взглянет!

Анна улыбнулась, глядя, как Анисья Макаровна ловко смешивает свои зелья и настойки из различных цветов и трав. Они вдвоём находились на сплетении нижних ветвей чудо-дерева, так низко, что можно было дотянуться рукой до воды, над которой стлался прохладный туман. Здесь была кладовая Праматери — её любимое место пребывания. Сёстры-мавки обыкновенно в это святилище не допускались, а вот Анну Макаровна позвала с собой, да так просто и спокойно, что отказаться ей даже в голову не пришло. Правда маменька ужасно испугалась и попыталась что-то возразить; Праматерь же холодно взглянула на неё и приказала: «Ступай к себе, Злата». Та повиновалась.

— Наклонись-ка, Аннушка, зачерпни водички, — велела Макаровна, подавая Анне небольшое деревянное ведёрко. — Вот спасибо! Теперь берём ступу и листья эти толчём, чтобы меленький такой порошочек получился…

Анна помогала старушке, слушая её неумолчный говорок, тихий и мирный. Если бы она не видела своими глазами, что Анисья Макаровна и грозная Праматерь, матушка мавок — одно и то же существо, она бы ни за что не поверила! С Анной и Ильёй она казалась земной и обычной, говорила ласково, приветливо, улыбалась — ни дать, ни взять, старенькая нянюшка, любящая и добрая! Со Златой же, да и с остальными — Полоцким, Велижаной, Данилой, Велимиром это была истинная Праматерь: величественная, властная, непоколебимая. Анна не могла решить — стоит её бояться или нет? Случались минуты, когда ей хотелось довериться Макаровне, как родной бабушке, которой у графини Левашёвой и не было… И всё же — Анна видела, как Злата бледнела от ужаса всякий раз, когда старушка обращалась к её дочери. Не могла же маменька трепетать перед ней просто так? Да и Илья отчего-то боялся и ненавидел Анисью Макаровну, хотя та была с ним весьма приветлива и спокойна.

Цветок, названный Макаровной огнецветом очень понравился Анне — по форме и по цвету он напоминал пламя костра, с узкими острыми лепестками разной величины, яркий, красно-оранжевый. Анна пожалела, что её альбом и карандаши погибли, когда все они очутились в воде. Она всмотрелась в огнецвет пристально, стараясь запомнить каждый изгиб и оттенок. «Вернусь домой — нарисую!» — подумала она.

— Ты, милая, осторожнее с этим будь! — посоветовала ей Макаровна. — Рисуй, коли красоту любишь, а вот колдовать не умеючи — этого не надо.

— Нет, зачем же? — удивилась Анна. — Я и не пыталась никогда: они у меня сами оживают! Я к колдовству не способная, да и мавка из меня не получилась.

Она украдкой покосилась за своё золотистое облачко, ни на миг не оставляющее свою хозяйку.

— Ну, кое-что ты всё-таки умеешь! — добродушно возразила Макаровна. — А мавками не всем должно рождаться. Не получилось — ну и слава Богу!

Анна поколебалась мгновение и всё же поведала удивительной собеседнице о собственном детстве, о том, как её преследовали приступы странного буйства, как страшно выглядела её спина без кожи… И как думала она, что это — навсегда, пока одним днём всё не прекратилось.

— Тебе который год тогда шёл? — осведомилась Макаровна.

Анна подумала.

— Двадцать первый. А что?

— Ну вот, видишь. Человеческая природа победила, то-то и оно. А дар твой удивительный тебе оставила — вот и славно! Ну и ты ведь работала, способности свои развивала, это всегда хорошо.

— Если бы мне раньше это знать… — вздохнула Анна.

— Всему своё время, девочка.

Анна задумчиво обрывала лепестки ромашки и бросала их в воду. Здесь, в обители мавок, вдали от людей ей даже нравилось немного, здесь она чувствовала себя почти спокойно. Почти — потому, что понятия не имела, чем их пребывание закончится. И что будет со Златой?

***

Этот вопрос по-прежнему оставался открытым. Анна понимала, что Полоцкий не уйдёт без любимой, Праматерь же никогда не согласится отпустить её просто так. Она будто ждала с холодным любопытством, что предпримет отчаявшийся князь, чтобы вырвать Злату из её рук? Покуда между ними как будто заключилось некое перемирие. Государь волкодлаков смиренно попросил Праматерь выслушать его просьбу — и поведал ей историю «обращённых поневоле», присовокупив к ней то, что рассказывала Велижана о ведьме Отраде, мельниковой жене.

Праматерь выслушала со вниманием, по-прежнему прямая и строгая, затем отвернулась. Анна сидела рядом и услышала, как с уст её сорвалось: «Значит, вот что она натворила! Глупой была, глупой на всю жизнь и осталась!» Полоцкий же застыл в напряжении, ожидая ответа.

— Думаешь, князь, что я в ответе за дурость родственницы моей? — спросила тогда Праматерь холодно и надменно.

— Нет, матушка, — кашлянув, отозвался Всеслав. — Она сама виновата. Только существа те, несчастные, такой участи никак не заслужили. Они никому не желали зла.

Праматерь поразмышляла, затем пожала плечами.

— Реку вспять не отправишь. Людьми навечно они уж никак не станут, мёртвыми устами заклятия не снять. А вот коли им тяжко там жить, так здесь бы местечко нашлось. Вы же всех моих верных охранителей-псоглавцев убили! — Она бросила острый, злой взгляд на Илью, Всеслава и Велижану.

Илья гневно сверкнул глазами, Велижана же, напротив, смиренно склонила голову:

— Мы готовы встать на их место и служить тебе, матушка. Лишь бы не снова так жить: не то люди, не то звери, рассвет с закатом боимся перепутать!

— Что же! — Праматерь плавно повела рукой. — Если ты, княгиня, за своё племя отвечаешь — милости прошу. Пусть отправятся за ними государь со слугой, твой сын. И ты, Илюша, — она неожиданно ласково, по-родственному, взглянула на Илью. — Раз уж оно так вышло, и в судьбе Отрады отчасти и моя вина есть, хоть так помогу.

В итоге этого разговора мужчины засобирались наверх, в мир человеческий: в скит, что находился во владениях князя Полоцкого, дабы привести тех, кто ещё остался в живых из племени «обращённых поневоле». Тех, кто согласится и захочет уйти навсегда из мира людей, стать слугами Праматери. Несогласных та велела не неволить — пускай живут себе, как хотят!

Анна заметила, как при этих словах Всеслав вздрогнул всем телом и, пересиливая себя, медленно опустился перед грозной Праматерью на колени.

— Если ты к нашим оборотням столь великодушна, зачем же Злату удерживаешь силой? Ведь она несчастна здесь! Чем она хуже? Отпусти её, матушка, будь милосердна!

— Она и с вами была несчастна, туда-сюда металась! — ледяным тоном ответила Праматерь. — Да и не дело это: дочерей-мавок отпускать. Она сама говорила, что не хочет больше к людям!

Полоцкий повернулся к Злате, взглядом моля её отказаться от этих слов. Анна увидела, что маменька содрогнулась, однако нашла в себе силы ответить:

— Я за мою дочь боялась. Не хотела, чтобы она попала к вам, оттого так и говорила!

— Дочь у тебя хорошая, да мне в ней надобности нет, — сухо ответила Праматерь, отчего Илья и Злата дружно выдохнули. — Или, может, желаешь внучку свою будущую вместо себя отдать?! — Она перевела взгляд со Златы на Анну и её жениха.

Злата побелела, как полотно.

— Нет, этого не будет! Их детей ты не увидишь! — яростно прошипела она и подскочила к Праматери…

Та лишь вскинула руку и насмешливо улыбнулась.

— Кровь твоя горячая! Ну, что сделаешь мне, глаза выцарапаешь, или в горло зубами вцепишься?!

Праматерь плавно шевельнула пальцами, как вокруг запястий Златы сомкнулись, будто живые наручники, гибкие ветви дерева… Другие ветви намертво вплелись в её волосы, потянули вниз и заставили её опуститься на пол…

Анна ахнула и хотела броситься к маменьке, однако Полоцкий её опередил. Выхватив кинжал, он начал было освобождать Злату, перерезать опутавшие её лозы; ловкая, сильная ветвь наотмашь хлестнула его по лицу, оставив на щеке багровый, мгновенно набухший кровью рубец… Всеслав не успел уклониться. Данила испуганно вытаращил глаза и качнулся было вперёд, намереваясь защитить Полоцкого, но замер под ледяным взглядом Праматери. По её знаку ещё одна тонкая, но крепкая ветвь стянула локти князя — а вторая сорвала с него рубаху и плащ…

От первого же хлёсткого удара веткой на белоснежной коже князя Полоцкого образовался кровавый след… Всеслав не охнул, даже не застонал, а вот Злата пронзительно вскрикнула и до боли прикусила губы. Вцепившаяся в её волосы лоза не давала ей отвернуться от страшного зрелища; Злата закрыла глаза, чтобы не видеть происходящего — слёзы катились по её лицу… Ветви хлестали Полоцкого не щадя, будто провинившегося крепостного на конюшне. Князь молчал, только вздрагивал и всё ниже опускал голову с взлохмаченными чёрными волосами. Его спина и плечи покрывались багрово-синими кровоточащими рубцами.

В самом начале экзекуции Анна пробралась к матери и заслонила её своим телом. Если бы следующей порке подвергли Злату, Анне было бы легче, чтобы высекли её саму, только не стоять беспомощно и не смотреть, как это делают с её маменькой!.. Илья остановился рядом с ними, ноздри его раздувались, на скулах двигались желваки — он выглядел разгневанным, но не удивлённым, словно и ожидал от Праматери чего-то подобного.

Однако Злату не тронули. Праматерь махнула рукой — гибкая ветвь перестала стягивать локти Всеслава. Он упал лицом вниз — и тут же заставил себя приподняться, опираясь на дрожащие руки. Его лицо блестело от пота, губы были искусаны… Илья сделал шаг вперёд — с его помощью Всеслав, пошатываясь, всё-таки выпрямился во весь рост и замер.

— Что же, продолжим разговор! — невозмутимо произнесла Праматерь. — Вы отправитесь наверх и приведёте сюда тех… обращённых поневоле. С вами пойдёт только тот из них, кто этого захочет. Ясно?

Полоцкий молчал. Его лицо болезненно исказилось, но он не издал ни звука.

— Я не слышу! — чуть повысила голос Праматерь.

— Мы выполним твою волю, Праматерь, — через силу прошептал Всеслав.

Она взглянула на него чуть насмешливо и кивнула.

— Теперь ступайте отсюда все! Анна, доченька, а ты останься, поможешь мне!

Макаровна — а это уже была она, а не Праматерь — отвернулась и начала шарить по своим туескам, полочкам и скляночкам. Илья придвинулся было к Анне, намереваясь увести её, но та испуганно и умоляюще замотала головой. Нет, она останется и будет слушаться — иначе, не дай Бог, с Илюшей сотворят то, что только что сделали с Полоцким. Анна не чувствовала в себе силы снова присутствовать при таком кошмаре — нет, уж лучше она станет повиноваться этому ужасному существу! С ней нельзя спорить, её нельзя сердить — но возможно, получиться как-то перехитрить…

***

Избитого князя Полоцкого Илья, повинуясь просьбе Анны, уложил на мягкую травяную подстилку. Тем временем коварная ветвь уже освободила волосы Златы. Она хотела было приблизиться к Всеславу, однако Праматерь непреклонным тоном велела ей уйти.

— Со мной останется только Анна, — объявила она.

Илья бросил на Анну встревоженный взгляд и молча взял заплаканную Злату под руку; они вышли в сопровождении Велижаны и Данилы.

Тем временем Анисья Макаровна уже ловко смешивала какие-то настойки и добавляла в них некие едко пахнущие травы… Полученное зелье она перелила в котелок — тот почти сразу начал дымиться, так что Анна даже вздрогнула: никаких признаков огня под руками Макаровны не имелось… Зелье закипело. Макаровна приложила свои сухонькие старческие ладошки к стенкам котелка: кипение прекратилось.

— Ну вот, — довольно проговорила старушка. — Сейчас вылечим нашего больного, будет как новенький.

Она протянула Анне отрез чистого тонкого полотна и велела порвать на тряпицы. Затем графиня Левашёва попробовала рукой зелье в котелке — к её изумлению, она уже стало прохладным и издавало горьковато-приятный, полынный аромат.

Всеслав неподвижно лежал на животе, плотно сомкнув веки. По знаку Макаровны Анна смочила несколько тряпиц готовым зельем и аккуратно приложила к спине и плечам князя Полоцкого. Тот продолжал молчать, лишь уткнулся лицом в скрещенные руки; Макаровна же кивнула Анне и предложила ей достать с верхней полочки большую склянку из тёмного стекла.

— Вот спасибо тебе, милая… Сейчас князю будет легче. — Она спокойно улыбнулась Всеславу.

Старушка принялась готовить какую-то микстуру, попутно объясняя Анне, что настойка поможет снять боль и жар, а завтра больной и совсем поправится… Анна машинально кивала, время от времени меняла подсыхающие примочки на спине Всеслава. Она ушам своим не верила: после того, как по воле Праматери князя Полоцкого подвергли жестокой экзекуции, Макаровна теперь лечила его, облегчала его страдания! Да ещё так заботливо, словно любящая нянюшка! «Кто же она на самом деле?!» — с ужасом подумала Анна.

— Ты не переживай так, — без труда угадала её мысли старуха. — Князь у нас с тобой быстро на ноги встанет. А насчёт того, о чём думаешь… Да, есть такое, куда вам, людям, лучше и не заглядывать. Так-то, Аннушка.

Праматерь произнесла это без всякой угрозы, просто и мирно.

— Вы же не человек, Анисья Макаровна? — спросила вдруг Анна, сама себе удивляясь. — Откуда вам знать, что для нас лучше?

Старуха засмеялась.

— Почему же совсем не человек? Ем, пью, сплю. Ты про это у Илюши спроси: он меня с детства знал, как и сестрица его, Катеринушка. Я их, почитай, собственными руками вырастила, любила как родных.

Макаровна пристально взглянула Анне в глаза.

— А что, рассказывал ли тебе Илья Фёдорович про свою семью? Про сестру Катерину?

Илья Фёдорович про сестру Катерину… Катерину Фёдоровну!.. Анна даже зажмурилась. Чёрт побери, как это она не догадалась раньше: вот чьи черты смутно напоминало ей лицо Илюши — высокий лоб, тонкий прямой нос, чётко очерченные губы, твёрдый подбородок… Только Катерина Фёдоровна была слишком худа, бледна и бесцветна, со светлыми редкими бровями и ресницами, да ещё рот вечно поджимала узкой щёлкой. А вот Илюше повезло больше — у него огромные яркие глаза, бронзовый оттенок кожи, пушистые русые волосы… Но они и правда похожи с Катериной Фёдоровной! Что там рассказывала про него Люба? «У ней же тогда ещё брат младший пропал! Тоже у вашего родителя служил. Вот он, мать говорила, добрый парнишка был и на лицо красивенький…»

Анна улыбнулась при этой мысли: Илья был близок их семье, он служил папеньке и занимался его лошадьми ещё до её, Анны, рождения! Ведь он, собственно, старше её должно быть лет на шестнадцать, а выглядит сейчас совсем молодым! Чудеса!

Но тут же на память пришло и остальное, связанное с мачехой — всё то, что пришлось графине Левашёвой вытерпеть от неё — Анна невольно поморщилась. Хотя Катерины Фёдоровны больше нет, значит всё это уже в прошлом… Макаровна смотрела на Анну с выражением благожелательного любопытства.

— Ты что же, и вправду ничего не знала?

— Нет. Мы с Илюшей не думали, что наши семьи имеют какое-то отношение друг к другу. Впрочем, для меня это ровным счётом ничего не значит, — последние слова Анна проговорила задумчиво и больше для себя, чем для Макаровны.

В самом деле, что это меняло? Хорошо, пусть Илья — младший брат её мачехи, а Макаровна — их старая нянюшка. Илья пропал много лет назад, потом нашёлся, но в таком состоянии, что у Катерины Фёдоровны были причины скрывать его от всех.

Тут Анна почувствовала некое беспокойство. Было в этой истории ещё что-то, что её подсознательно страшило, о чём не хотелось даже говорить вслух. Это «что-то» было связано с её женихом, пребыванием его в обиталище мавок двадцать лет назад. И ведь Макаровне наверняка было известно, что он здесь! Или же…

— Илья с самого начала знал, кто вы такая? И Катерина Фёдоровна знала? — спросила Анна.

Старушка пожала плечами.

— А им оно к чему? У меня, детка, почитай, две жизни; одна с другой почти не сходится! Первая здесь вот, — она оглядела своё уютное жилище, — где мавки, дочери мои, что от невестки первой, Отрады, произошли. Не хотела я этак, ну да она сама напросилась. Я ли не отговаривала да не предостерегала её?! Ну вот, не сдержалась… — Макаровна горестно махнула рукой. — Разгневала она меня, вот так и вышло. И с тех пор они, кто мавками-то рождались, все ко мне приходили, больше им идти некуда.

«Кроме моей маменьки», — хотела было сказать Анна, да побоялась вызвать новый гнев Праматери в адрес несчастной Златы.

— А какова ваша вторая жизнь? — вместо этого спросила она, осторожно поддерживая голову Всеслава, пока Анисья Макаровна вливала ему в рот какое-то снадобье.

— А вторая, — ответила та, — как раз земная, человеческая. Вот и Илюша твой — тоже мой потомок. Как Отраду я от нас прогнала, мой сын второй раз женился, там и дети пошли: обычные, как все. И никогда эти две линии между собой не пересекались, пока Злата не ушла…

Старушка замолчала и, поджав губы, снова занялась Всеславом. Анна наблюдала за ней со смесью любопытства и страха. Вот уж правда, лучше бы судьбы мавок и людей не сходились вовсе! Хотя… эта встреча ведь сделала из Илюши странное, но необыкновенно сильное существо, так же как встреча маменьки и отца подарила ей, Анне, удивительные способности!

— Ну вот, теперь ты всё про нас знаешь, милая, — усмехнулась Макаровна. — Чай, занятно, кому расскажи, не поверят! Но ты не думай, я нарочно никогда моих дочерей к людям надолго не отпускала, знала, что добром не кончится! Хватило мне Отрады одной…

Однако судьба неудавшейся ведьмы в этот момент волновала Анну куда меньше, чем судьба Златы, да и своя собственная. Но спрашивать Праматерь про Злату Анна всё равно пока не осмелилась.

— Да, теперь я поняла почти всё, — едва слышно произнесла она. — А вот то, что Катерина Фёдоровна пыталась меня убить, вы знали?!

Макаровна снова мелко захихикала и едва не обронила свои скляночки, которые в определённом порядке расставляла по полкам.

— Знала, конечно, как же нет! Крепко вы с маменькой насолили Катеринушке моей! Ей любить тебя было не за что!

— Но ведь… Ведь это же… — Анна едва не задохнулась от возмущения. — Вы знали, и ничего не делали?

Неужели эта странная, кошмарная сущность находит их с мачехой историю забавной?!

— А что я с этим сделаю? — отсмеявшись, невозмутимо спросила Макаровна. — Отговорить её было трудно, Катерина моя с характером уродилась! Да и не вмешиваюсь я в человечьи-то дела; так разве, по мелочи, когда сильно попросят!

Анна молчала, потрясённая. Нет, незачем умолять Праматерь оказать милость Злате или проявить к ней доброту. Не знает она, что такое участие или жалость! Для неё существуют только её собственные правила, касающиеся «своих» или «не своих», а всё остальное ей чуждо, да и вообще относиться к Макаровне, как к человеку — бессмысленно и опасно!

Но Праматерь в очередной раз удивила её: она подошла к Анне и властно приподняла её голову за подбородок.

— Думаешь, небось, что я чудовище, хуже зверя лесного? — На гладком, белоснежном лице невыносимо-ярко сверкнули сапфировые глаза. — Кабы очутилась на моём месте, может, ещё и не так бы заговорила! Я сколько раз корила себя за Отраду, за то, что натворили мы с ней — не прокляла бы её, и ничего этого бы теперь не было! А Злату я понимаю: её сердце к людям тянется, и это не только из-за князя…

Анну поразила невольная горечь, прозвучавшая в словах Праматери. Она скользнула вперёд, опустилась перед старухой на колени и глянула на неё снизу вверх.

— Анисья Макаровна! Если вы это понимаете… Так сделайте Божескую милость, отпустите маменьку! Князь просил, а теперь и я прошу! Ведь и у вас дорогие существа есть среди людей, вы не можете их так просто бросить!

Макаровна смотрела на неё глазами, полными слёз; она протянула сморщенную ручку и ласково погладила Анну по чёрным волосам.

— Похожа как на Злату мою! Если рядом поставить, как сёстры будете…

Анна закрыла глаза: ей уже стало казаться, что всё получилось: вот сейчас Макаровна согласится отпустить Злату в человеческий мир — и они, наконец, смогут уйти отсюда вместе… Ледяная рука Праматери задержалась на её щеке.

— А сама вместо маменьки своей согласилась бы остаться?! Если уж так о ней радеешь?

В сердце Анны словно вонзился осколок льда. Остаться тут вместо Златы?! До сих пор ей даже в голову не приходила такая сделка! Но ведь маменька никогда не пойдёт на это! А Илья — он же умрёт без своей Анны! А Клаша, Арина Ивановна с детьми, маленькие племянники, сестра Елена — все, кто ей был дорог там, в мире людей! Остаться здесь и никогда никого из них больше не увидеть? Не увидеть родной город, его привычную суету, настоящую, кипучую жизнь? Ведь здесь-то у неё будет не жизнь, а медленное увядание! Анна дрожала, словно в лихорадке, понимая, что даже ради маменьки не готова на это пойти! Илюша не выдержит вечной разлуки с ней…

— Вот видишь, — устало проговорила Праматерь. — Всё на свете должно иметь своё место. Тебе не место здесь, а Злате нечего делать там, наверху.

Она достала легчейшее, будто сотканное из пуха покрывало и накрыла Всеслава; по её знаку Анна повернула князя на бок, стараясь не потревожить его раны, устроила поудобнее. Полоцкий с трудом приоткрыл воспалённые, покрасневшие глаза, попытался улыбнуться графине — но улыбка, едва появившись, тотчас угасла.

— Всё будет хорошо, Всеслав Братиславович, — произнесла Анна как могла твёрдо. — Завтра вам станет легче.

— Станет, не сомневайся, — подтвердила Макаровна. — Коли решили за своими оборотнями идти — завтра и пойдут. Ступай и ты, Аннушка, отдохни. Или ещё о чём спросить хотела?

Анна мгновение поколебалась.

— Анисья Макаровна, если вам что-нибудь известно о моей сестре Елене, скажите, сделайте милость! Ведь она дочь Катерины Фёдоровны, а значит и вам родня.

Макаровна кивнула, улыбаясь ласково и грустно.

— Вот, видишь как! В вас-то как раз те самые линии и пересеклись… Вы с Еленушкой будто огонь и вода — разные! А никогда друг другу зла не желали.

— Это так, — волнуясь, заговорила Анна. — Я люблю Елену, и она меня любит, несмотря ни на что! Но я потеряла её из виду и не ведаю, что с ней… Возможно, ей нужна помощь.

Праматерь подошла к Анне и слегка коснулась прохладными пальцами её лба и висков.

— Иди теперь к матери, отдохни. И не волнуйся о Елене, скоро всё узнаешь.