Мы нарушаем правила зимы

Глава 8

Злата сидела на берегу реки. Земля была тёплой, словно её нагревало не только солнце, но и ещё какой-то тайный, скрытый в недрах огонь. Или Злате только казалось так? Она подолгу оставалась на берегу, опустив ноги в прохладную воду. Уже половина лета позади, вечера пока оставались светлыми и золотистыми, повсюду раздавался приглушённый смех сестёр, шёпот, восклицания и песни. Но Злата больше не пела — последний раз её голос под этим небом прозвучал весной, когда надо было исполнить обряд пробуждения. Теперь же ей больше ничего не хотелось.

Она чувствовала себя здесь, среди сестёр, будто в тюрьме: её не оставляло желание вырваться на свободу, уйти обратно — к людям, к дочери, к Всеславу! Но Злата не давала себе воли. Сколько раз она уже уходила вот так — и ничем хорошим это не кончалось. Первый раз она рискнула ввергнуться в человеческий мир ещё ребёнком… Тогда приёмные родители взяли её в дочери, растили, холили, как родную. Злата помнила — она встретила их на лесной дороге и попросила у женщины гребень… Как они переглянулись тогда, как дрожали руки приёмной матушки, когда она расчёсывала волосы маленькой Златы! И приёмный отец смотрел на неё опасливо, с затаённым ужасом. Они ведь знали, кто она такая! Знали, и всё равно приняли её — для них она оставалась ребёнком, даже будучи нечистью…

Злата слышала, не тогда, а много позже, как старший брат матушки и его жена упрекали родителей за неё. «Да ведь она убила бы вас, коль у тебя гребня при себе не оказалось!» «Ну как же: она ребёнок совсем, не могли же мы её там, в лесу, ночью бросить!» «Помяните моё слово, наплачетесь ещё с ней!»

Она слышала эти слова, и ей было до смерти обидно. Не хотела она зла своим добрым приёмным родителям! Злате было хорошо у них, среди людей, она старалась во всём угодить матушке и отцу, была ласкова и послушна, работала по дому, в поле, в саду — а на праздниках плясала лучше всех и пела ясным, звонким голосом. И всё шло прекрасно, пока не начала она взрослеть, в пору входить… Злата уже и забывала о своём проклятье, которое вдруг воплотилось с неистовой силой, а звучало оно так: «Никто не может перед ними устоять». Злата становилась всё краше, не только юноши из их деревни, но и из окрестных сёл заглядывались на неё, влюблялись, не давали проходу на гуляньях…

Злате от этого делалось всё более не по себе. Родители видели и знали — но что они могли поделать? Они любили её, как умели — однако её нечеловеческую природу переделать не могли.

Она пыталась держаться скромнее, одевалась в поношенное платье, повязывалась платком по брови, ходила не поднимая глаз, совершенно перестала петь и плясать… Ничего не помогало, парни так и вились вокруг. И длилось это, пока сердечный друг приёмной сестры Любавы не увлёкся Златой.

Злата сразу решительно отослала его прочь — но паренёк оказался упорным. Любава была заброшена им и забыта; а ведь она и раньше завидовала «приблудной замарашке», как в минуты гнева называла Злату. Любава возненавидела её больше всего на свете и поклялась отомстить! Она начала шпионить за Златой, таскалась за ней повсюду, маскируя ненависть лаской и дружбой… Злата была осторожна — но в одну из майских ночей Любава всё же раскрыла её секрет: она подглядела, как приёмная сестра рассматривала себя в зеркало… Злата тогда уже знала, что происходит с её телом и внешностью в эти светлые майские ночи, и скрывала это от всех. Но Любава слишком желала с нею расквитаться…

Слух пронёсся по деревне, точно огонь в сухой ветреный день, перекидываясь с одного двора на другой. Их односельчане растят мавку, нечисть проклятую! Гнать её отсюда, камнями, палками бить! Это она парней с толку сбивает, это её сёстры-душегубицы детей малых крадут да топят! Последнее обвинение для Златы было уж совсем несправедливым: за всю свою жизнь в деревне она не обидела ни одного малыша, да и никому не позволила бы этого сделать!

Злата удержала родителей, который хотели бежать к старосте деревни, просить защиты — она сама вышла к поселянам, хотела поговорить с ними, убедить, что ни в чём не виновата и не хочет им зла… Было поздно: вокруг дома уже собирался народ из окрестных деревень, уже наслышанный о нечисти, что среди их соседей нашла себе приют… Да, если бы не Всеслав, верно, не сидеть бы ей здесь теперь…

— Опять она, эта нечисть проклятая! Это ж точно не девка, а мавка! Посмотрите на её спину — кожи нет, всё насквозь видать!

— Тьфу ты, чёртово отродье! Прочь! Гоните страхолюдину!

— Бей! Камнями, палками её! Они наших дитёв забирают себе в дочери!

— Такие-то и мужей у нас сманивают! Парней с толку сбивают!

— А чёрная-то какая, как сама земля! Разве ж они все такие урождаются?

— Бывают и такие! А то, говорят, они в ворону чёрную обращаться умеют — смотри, обратится, улетит!

— Ой, поглядите! Остановилась, к нам идёт!

— А-а-а, Господи, помоги! Глазюки-то, глазюки как сверкают, вот страх Господень…

— Ой, что она?.. Бежим!

— Водицы бы святой… Говорят, если окропить их — могут обратно в человека превратиться…

— Вот сам и подходи к ней, коли смелый!

— Подойду! Негоже охотнику от бабы бегать, хоть и мавка!

— Дайте ему воды святой, пусть идёт!

— Ещё чего! Она его как превратит в пакость какую — и будут они двое нечистых! Нам же хуже, как ещё всю деревню загубят, вдвоём-то…

— Остановите его! Эй!

— Трусы! Она, может спастись хочет, а вы…

Охотника хватают за ворот и тащат назад — но всё же он успевает сбрызнуть мавку святой водой. Она падает на колени, подставляет себя ему; святая вода попадает на её голову, плечи, спину… Но всего лишь несколько капель достаётся ей. Нет, слишком мало! Она не чувствует в себе никаких перемен, хотя…

Разбираться уже некогда — озлобленный поступком охотника народ окружает мавку, в неё летят камни, палки, комья мёрзлой грязи… Чья-то рука вцепляется в её густые, цвета воронова крыла кудри… Собравшись с силами она вырывается, ударяется оземь — люди испуганно ахают и шарахаются в разные стороны. Вот уже и нет мавки; только над их головами проносится стремительная чёрная тень.

— Злата! — Она вздрогнула, выныривая из воспоминаний. — Идём с нами нынче ночью!

Сёстры собрались вокруг. Они смеялись, держались за руки; их роскошные волосы были распущены, вились вдоль покатых плеч и покрывали девушек до самых ступней…

— Идём, Злата! Зачем ты всё время одна? Не грусти! Мы поможем тебе развеселиться!

Она отвернулась. Злата не хотела быть с мавками, не хотела участвовать в их забавах: она поклялась себе, что больше никогда не совершит ничего подобного. Но мир людей отвергал её — кроме, разве что, Всеслава… А Всеслав, государь волкодлаков — сам вечный изгнанник, хоть и принятый людьми. Даже Анну он не смог защитить…

— Ступайте, — коротко ответила она сёстрам. — Я не пойду.

Те покрутились немного вокруг неё и разбежались с тихим смехом. Все они были беззаботны, ни одну не тревожили мучительные думы… Иногда Злата представляла: а что, если всё-таки пойти с ними? Выйти снова в мир людей, вдохнуть тот самый воздух, укрыться в лесах или на озере, поджидая ночами путников, что будут околдованы её красотой… Это ведь невыносимо сладко: чувствовать и сознавать свою власть над человеком, будь он хоть императором, хоть принцем, хоть последним бедняком! Она сможет утолить свою тоску, забыть об одиночестве, взять чужую душу и жизнь!..

«Нет!» Злата тряхнула головой. Больше никогда она не поддастся этому искушению. Достаточно на ней греха. Вот и расплачивается теперь…

Впрочем, одного она оставила в живых. Он был юн, невинен, красив — будто переодетый царевич. Злата остановилась вовремя, буквально отшвырнула его от себя. Тяжело бороться с собственной природой, с этим вторым «я», которое беспрестанно шепчет: «Возьми! Возьми!» Она таки смогла отпустить его, он выжил. Злата убедилась в этом: лишь скрывшись от его глаз, она обратилась вороном, вернулась, немного покружила над ним… Паренёк её, разумеется, не заметил.

А потом, уже при свете дня, рядом с ней был её будущий супруг, Алексей Калитин, что оказался готов защищать её от всего на свете, в том числе и от себя самой. Душа её в очередной раз взмыла на крыльях надежды — и снова ничего не вышло. Впрочем, от него остался самый драгоценный дар, боль всей её непутёвой жизни — дочь Анна, за которую Злата умерла бы не задумываясь, лишь бы та никогда не испытывала таких мук, как она сама.

«Анна не должна быть здесь, не должна стать такой, как я. Она будет жить среди людей, встретит свою любовь, будет счастлива». Злата говорила это себе каждый день. И всё равно, не было минуты, когда бы она не мечтала не во сне, а наяву, увидеть, обнять, прижать к себе свою дочь. И Всеслава, который никогда не перестанет её ждать. Даже если Злата не вернётся ещё целый век, если сёстры или Праматерь умертвят её здесь…

— Злата!

Она вздрогнула, точно могильный холод коснулся её кожи. Злата быстро встала. Вокруг было тихо, сёстры-мавки все разбрелись по лесам, оврагам, цветущим лугам…

— Ты совсем перестала выходить с сёстрами. Отчего?

Дрожь пробежала по её телу от этого спокойного, ровного голоса, в котором не слышалось ни малейшей угрозы. Однако Злата уже давно решила, как будет отвечать. На самом деле её собеседница всё понимала и так.

— Я больше не пойду с ними, матушка. Мне хорошо и здесь.

— Нет, тебе не хорошо. Ты тоскуешь и чахнешь, моя девочка.

Праматерь взглянула ей в глаза, так что Злате захотелось зажмуриться. Немногие выдерживали прямой взгляд этого существа — однако, если бы кто-то из обычных людей встретил бы Праматерь в лесу, ему и голову не пришло бы её опасаться.

— Я не тоскую, — возразила Злата. — Ты помнишь, матушка, что здесь я по доброй воле. Я была тебе дурной дочерью, уходила и бросала сестёр много раз. Но теперь я всё осознала и больше не хочу в мир людей.

— Ты лжёшь.

— Нет, я…

— Не обманывай меня, Злата! Люди ненавидят таких, как мы. Тебе нечего среди них делать. Ты была неправа, когда решилась испытать судьбу и уйти, даже в первый раз.

— Да, — отчётливо выговорила Злата. — Я была неправа.

— А ведь ты и сейчас лжёшь! — Праматерь неслышными шагами — она всегда передвигалась бесшумно — приблизилась к ней. Вокруг шелестела трава, над рекой гулял ветер и птицы носились в воздухе, из камышей доносилось утиное кряканье, разноголосый хор лягушек… Праматерь раздражённо повела взглядом вокруг: природа моментально стихла, будто за мгновение наступила зима и мороз сковал речной берег. Злата снова содрогнулась.

— Ты можешь выкручиваться сколько угодно, только знай: тот побег был последним. Больше я тебя не отпущу — ради твоего же блага, моя девочка. Ты и твои сёстры не можете жить среди людей, ты ведь сама в этом убедилась.

В груди у неё будто повернулся тяжёлый камень. Первый раз Праматерь говорила с ней так непреклонно — и, хотя Злата в общем не услышала ничего нового, кровь застыла у неё в жилах. Но на лице её, как она надеялась, ничего не отразилась.

— Да, — спокойно произнесла Злата. — Да, матушка, всё так и есть.

Праматерь, прищурившись, снова вгляделась в неё так, что казалось, проникла в самые недра её души.

— Несмотря на твои слова, Злата, у меня нет причин доверять тебе. Сожалею, что пришлось сделать так, но я не могу больше полагаться на твои заверения. Отныне ты не сможешь уйти отсюда, даже если сама этого захочешь. Даже если попытаешься.

— Но ведь… — в горле у Златы пересохло. — Матушка, ты сама спрашивала, почему я не хожу с сёстрами?

— И ты ответила, что не желаешь этого. Что тебе хорошо и здесь.

Злата невольно съёжилась; сейчас ей хотелось лишь, чтобы Праматерь оставила её в покое.

— Да, — еле выговорила она. — Да, матушка, хорошо.

***

Злата сидела, уставившись на неподвижную воду реки… Солнце понемногу снова заиграло над ней, птицы защебетали, бабочки начали перепархивать с цветка на цветок… Это значило, что собеседница удалилась. Но неужели то, что сказала Праматерь — правда?! И даже если Злата решила бы снова уйти, пренебрегая безопасностью Анны — неужели у неё бы это не получилось?! Её окатило волной ужаса. Оказывается, это совсем разные вещи — стать вечной узницей, зная, что всё равно по собственной воле можешь покинуть темницу, или просто сидеть здесь целую вечность без малейшей надежды на освобождение!

Над рекой взмыла и заметалась чёрная тень — крупный ворон с острым клювом носился вдоль берега и хрипло, испуганно кричал… Злата понимала, что Праматерь не бросала слов на ветер, но даже и теперь ей казалось, что та лишь пугала её! Тщетно. Она летала туда-сюда вдоль реки и понимала, что не знает, куда двигаться дальше. Её будто привязывали невидимые нити… Наконец она рухнула на песок. Ударившись о берег, Злата приняла свой привычный облик и побежала прочь от каменного коловрата в чащу леса. Она не пойдёт к людям, только лишь убедится, что по-прежнему может распоряжаться собой, пойти, куда хочет! Увы, лес словно смеялся над ней. Она бестолково кружила между деревьями, бежала прочь от реки, продиралась сквозь заросли, перепрыгивала овраги и балки — и снова неизменно выходила на тот самый берег, у тех самых камней! Злата устала, запыхалась, вся исцарапалась в колючем кустарнике. До сих пор она не представляла, что такое — заблудиться в лесу! Лес был её домом, но внезапно сделался враждебным и чужим.

Сколько времени она блуждала по лесу, сколько раз возвращалась к реке? Ей казалось, прошло уже целое лето, листья понемногу начинали желтеть, в воздухе становилось всё холоднее, а она продолжала идти и идти. Злата старалась выбирать путь так, чтобы удалиться от жилища сестёр, каменного коловрата, как можно дальше. Она иногда присаживалась отдохнуть, срывала ягоды черники и брусники с кустов, снимала губами капельки росы с травинок, утоляя жажду. Когда она уставала совсем, то укладывалась на мягкий мох, на ковёр из сосновых игл, а то и прямо в густые папоротники — но сон не шёл. А что, если мавки заметят пропажу и пустятся в погоню? Злата не знала, что велела им Праматерь на счёт их блудной сестры — и надеялась, что те не станут её преследовать. Раньше они никогда не пытались настигнуть её и увести силой, и даже если и встречали её, говорили дружелюбно, приглашали танцевать с ними и плавать при луне, смеялись… Нет, сёстры никогда не применяли к ней силы.

Однажды, возможно, через много дней после начала пути, между древних елей Злате почудилось, что она всё-таки вырвалась из леса, преодолела сплетение чар Праматери. И правда — впереди, за могучими стволами струился свет, ряды деревьев редели. По-видимому, там кончался лес, и начиналась дорога. И наверняка там были люди.

Злата остановилась и присела под елью. Надо успокоиться и решить — будет ли она выходить из леса? Праматерь решила припугнуть строптивую дщерь, но, как видно, не хотела быть чрезмерно жестокой. Желала проявить доброту? Злата едва не расхохоталась — никогда Праматерь не была с ними добра! Скорее наоборот, безжалостна, стоило кому-нибудь ослушаться. Правда, последний раз одна из мавок ослушалась Праматери, верно, лет сто назад. Ослушалась, потому что увидела своего возлюбленного в руках сестёр и вступилась за него. Она не позволила сёстрам его убить, а с первым лучом солнца попрощалась с ним навсегда. Она знала, какая судьба ожидает ту, что предала своих…

Злата на миг представила, что в руках сестёр-мавок оказался бы Всеслав, но тут же отбросила эту мысль. Он не человек, он волкодлак, государь обращённых — за него не стоило бояться.

Злата медленно-медленно пошла вперёд. Нет, выходить в мир людей она пока не станет, только лишь подойдёт поближе, посмотрит, запомнит это место. А если, дай Бог, увидит проходящего мимо живого человека, то хоть порадуется: чужие люди казались ей сейчас более близкими, чем сёстры-мавки и, уж конечно, сама Праматерь. Она ускорила шаг, потом побежала… Меж стволов елей блеснул свет! Злата бросилась туда, в бессилии упала на землю и зарыдала без слёз.

Прямо перед ней неспешно катила свои прохладные воды знакомая река и исполинский каменный коловрат невозмутимо возвышался на берегу.

***

Анна с испуганным криком вскинулась на постели: что за кошмар она видела только что? За окном еле серел ранний рассвет, рядом спокойно спала Клавдия… Анне почудился настойчивый стук за окном. Ворон?! О Господи, только бы это был он! Она сама не знала, отчего ей так важно вновь его увидеть!

Анна на цыпочках подбежала к окну и отворила ставни: оказалось, над городом стоял плотный туман, было холодно и сыро. Ворон был где-то рядом: она слышала его хриплый, надрывный, будто жалобный крик. Как странно, разве карканье ворона может быть жалобным?

— Где ты? Лети ко мне, я отогрею тебя! — позвала Анна.

Ей показалось, что рядом с окном мелькнули блестящие чёрные перья — Анна даже сумела поймать умоляющий взгляд круглых чёрных, будто гагатовые бусины, глаз.

— Тебе нужна помощь? Лети сюда, не бойся!

Но он не мог её найти, он будто ослеп в тумане… Анна протянула руки, и рукава её рубахи тотчас стали влажными от воды, а ворон, покружившись немного, стал удаляться, тяжело взмахивая крыльями. Он летел тяжело, с трудом, словно его ранили или подбили камнем. Казалось, он вот-вот упадёт.

Анна одним махом преодолела лестницу — в доме все ещё спали — и выскочила во двор.

— Спускайся ко мне, ты не можешь сейчас лететь! Я тебе помогу!

Что-то с шумом пронеслось над её головой, Анна ощутила уже забытое ласковое прикосновение чёрного крыла — в тот же миг ворон пропал из её поля зрения. Даже не улетел, а просто исчез, словно его не существовало.

Анна вскочила; она сама не знала почему, но ей захотелось бежать за птицей, бежать босиком, по городу, дорогам, полям, лесам — лишь бы догнать… Но в тумане почти ничего не было видно: пробежав немного, она споткнулась и упала возле калитки. Сверху уже раздавался испуганный голос Клаши, затем Анну подхватили заботливые сильные руки. Илья молча прижал её к груди, и легко, будто былинку, понёс в мезонин. Анна же горько рыдала, уткнувшись ему в плечо; постепенно ей стало чуть легче в его объятиях, но всё равно чувство невыносимой потери не отступало.

— Он больше не прилетит, я знаю! Он не сможет… Крыло подбито, или… Его кто-то не пускает ко мне!

Клавдия молча уложила подругу в постель, напоила присланным хозяйкой травяным чаем. Илья же стоял у окна и внимательно всматривался в туман, который не желал расходиться.

— Анюта, тебе кошмар привиделся. Успокойся, поспи ещё… — Клаша натянула было на подругу одеяло, но Анна откинула его и замотала головой.

— Нет, нет, я видела! Он летел… с трудом…

Клавдия умоляюще поглядела на Илью. Тот подошёл к их столу, взял оттуда уголь, альбом и подал Анне.

— Покажи, кого ты видела?

Ей не понадобилось много времени: таинственную птицу, бывшую её тайным другом и однажды спасителем, Анна помнила во всех мелочах.

— Да-а, это ведь тот самый, — сказала Клаша, разглядывая рисунок. — Был уже здесь. Так, верно, если дорогу знает — и опять прилетит? Просто заплутал в тумане.

— Нет-нет, он не прилетит, я чувствую, — всхлипнула Анна. — Раньше мог, а теперь…

Клавдия с жалостью поглядела на неё: хотя она и не могла понять, отчего пропажа ворона так опечалила подругу, но горе Анны было неподдельным. Клаша начала было что-то говорить, но Илья прервал её:

— А ведь я эту птицу тоже видел! Только очень давно. Там, в лесу, когда…

Анна тотчас догадалась, о чём он говорит, показала глазами на Клавдию. Эту тему для разговора пока пришлось отложить.

***

Позже, когда начало всходить солнце, туман понемногу рассеялся, утро стало ясным, свежим и прохладным. Анна и Илья попрощались — ему надо было спешить на работу; для Анны же этот день оказался ужасно печальным и счастливым одновременно. Слёзы по прежнему струились из её глаз, когда она вспоминала прощальный, жалобный взгляд ворона — и, в то же время, она испытывала наслаждение от мысли, что Илья теперь всегда с ней, он будет возвращаться домой каждый день, они больше не расстанутся!

Клавдия позавтракала вместе с Анной, хозяйкой и Петрушей и упорхнула в свой модный магазин. Провожая её, Анна шёпотом спросила, не хочет ли подруга представить им с Ильёй своего таинственного обожателя.

— Рано пока, — многозначительно пояснила Клаша. — Я ему сказала: Анюта мне всё равно, что сестрица родная. И если знакомиться, так только когда у нас серьёзный разговор пойдёт. И кого попало я к тебе приглашать не стану!

— Ну что же, будем ждать! — засмеялась Анна. — Надеюсь, недолго!

Клаша засмеялась, поцеловала подругу и скрылась за калиткой.

На душе у Анны немного посветлело: всё говорило о том, что Клавдия влюблена и счастлива. Общество нового друга заставило Клашу переменить давешнее цинично-неприязненное отношение к мужчинам. Сейчас же, стоило только упомянуть её кавалера, как щёки у Клавдии розовели и взгляд становился нежным и мечтательным. «Ну, слава Богу!» — подумала Анна.