Мы нарушаем правила зимы

Глава 25

Анна прохаживалась по комнатам графского особняка — таким знакомым и одновременно чужим. Как странно! Здесь она жила после венчания — и это время необыкновенно ярко запечатлелось в её памяти. А вот сам дом казался незнакомым, будто бы в гости пришла… Столовая, гостиная, зал, покои самой графини Левашёвой… Только вот будуар, убранный по-восточному, задрапированный тканями, напомнил о тех картинах, которые воплощали Злату, её детство, её юность! Анна рисовала тогда сама не зная кого — и восстанавливала жизнь своей матери всякий раз, как случались приходили эти видения.

Она застыла перед портретом юной Златы, тем самым, в красном бальном платье, с цветком, приколотым к волосам. Анна поймала взгляд узких чёрных глаз молодой красавицы и невольно улыбнулась ей.

— Я заберу это портрет с собой! Надеюсь, ты не против, Элен?

— О, разумеется — это ведь всё твоё! — заверила её Елена. — Ты просто оставь хотя бы одну картину для меня… Теперь, когда мне делается совсем грустно и одиноко, я прихожу в салон, рассматриваю твои работы, и говорю детям, что это написала наша милая Анет! Правда, они пока ещё ничего не понимают…

Обе рассмеялись — Елена при этом обхватила сестру за талию и прижала к себе.

— Я всё ещё не могу поверить, что вернулась моя Анет! Когда Люба сказала, что придёт некто, кого я очень любила и потеряла навсегда, я отчего-то сразу подумала о тебе! Она, бедняжка, так беспокоилась, даже валериановые капли мне приготовила… Но ведь правда, не могла же я разом потерять всех, кто мне дорог! Бог забрал маменьку, у меня отняли Владимира, но зато вернули тебя! Ты стала ещё красивее, хотя я не думала, что это возможно!

Елена повела Анну в столовую — напоить чаем. Когда Анна, сильно волнуясь, только появилась в передней, Елена, вопреки опасениям, не упала без чувств, лишь вскрикнула, схватилась за сердце и попятилась… Люба поддержала её под руку, усадила в кресло — но Элен проворно вскочила, молитвенно сложила ладони у груди и прошептала что-то… А в следующий миг она уже обнимала сестру, гладила её волосы, лицо, отстраняла от себя, пристально вглядывалась в её глаза, словно не верила, что это и правда Анет — и снова обнимала и прижимала к себе. И теперь Анна мучительно стыдилась мыслей, что когда-то она подозревала Элен в покушении на себя.

Разумеется, она не могла беседовать с Еленой о Злате; и не было даже речи, чтобы рассказать Элен о намерениях Катерины Фёдоровны и Владимира Левашёва убить Анну. Она мрачно усмехнулась, подумав, что ей будет легче откусить себе язык, чем поведать всё это сестре. Поэтому Анна решилась сказать полуправду: после пожара она задумала начать новую жизнь и никогда не возвращаться к Левашёву.

— Я прекрасно понимаю: с моей стороны это было легкомысленно и жестоко по отношению к тебе, — говорила Анна, когда Люба пригласила их за стол и подала чай с восхитительными черничными кексами и свежими имбирными пряниками. — Но другого шанса избавиться от несчастного брака у меня бы не появилось! После пожара в Стрельне я как-то добралась до города. Я чувствовала себя словно в тумане и не понимала ничего…

— Ты, верно, пребывала в сильном нервном потрясении, — перебила Елена. — Ах, бедняжка… Ну почему меня тогда не было рядом!

— Ну вот, а потом мне пришла в голову эта мысль… Графини Левашёвой больше нет — стало быть я свободна от мужа, и могу делать что захочу! Тебе ли не знать, как мы с Левашёвым друг к другу относились!

— Он нелегко пережил твою смерть, — задумчиво произнесла Элен.

— Что ж, это делает ему честь — и ведь всё обернулось как нельзя лучше для всех нас! Сейчас я ношу другое имя… Да, ты знаешь, я выхожу замуж, и теперь, наконец, по настоящей любви! — поделилась с сестрой Анна.

— Как замечательно!

Сёстры продолжали болтать. Елена расспрашивала об Илье, так что Анне пришлось изобрести более или менее правдоподобную историю их встречи и знакомства. Элен ничего не сказала о былых намерениях графа Левашёва жениться на мадемуазель Нарышкиной, так что Анна тоже решила не затрагивать эту тему.

«Забудем», — подумала она. — «Забудем всё. Прошлое погребено».

— Прошлое умерло, Элен, — произнесла она вслух. — Умерла и графиня Левашёва, но твоя сестра скоро станет госпожой Костровой, супругой самого замечательного в мире человека!

— Ты познакомь меня со своим любимым, хорошо? — попросила Елена.

— С удовольствием!

Говорить, что Елена состоит в родстве с женихом сестры тоже не стоило, по крайней мере пока: ей будет непонятно, отчего её мать скрывала своего брата столько лет… Однако, когда зашёл разговор о свадьбе Анет, Елена спросила, что теперь делать с той частью наследства, которую папенька оставил Анне.

— Ты не спрашиваешь, где Владимир Андреевич, — дрожащим голосом добавила Елена. — Разумеется, это может тебя не интересовать…

— Прости. Я всё знаю от князя Полоцкого, — сообщила Анна.

— Полоцкого? Значит, ты переписывалась с ним? Ладно, но он мог не сказать тебе самого главного… Анет, возможно, Владимир будет осуждён на казнь… Но, если его величество император Николай смилуется и наказание заменят ссылкой в Сибирь — я поеду за ним. Я его не брошу!

Елена проговорила это без слёз и экзальтации, лишь голос её слегка дрожал.

— Поэтому, — продолжала она, — мы должны сейчас же решить вопрос с твоим состоянием. Ведь эти деньги — они пригодятся твоей будущей семье!

— Погоди, погоди, как так, ты поедешь в Сибирь? На вечное поселение? — пробормотала Анна.

— Ну и что же? — Елена улыбнулась, но улыбка превратилась в судорожную гримасу. — Да, поеду в Сибирь, там такие же люди живут! Лишь бы его помиловали!

— А как же дети?!

— Я уговорилась с госпожой Рихтер: они с доктором на время возьмут близнецов и няньку к себе. Я отправлюсь вслед за Владимиром Андреевичем, устроюсь там, найму дом, прислугу… А потом вернусь в Петербург и заберу детей — мы все будем вместе, несмотря ни на что!

Елена стискивала руки, будто сама пугалась собственных намерений, но было видно — она уже всё обсудила сама с собой и решила. Анна открыла было рот, собираясь отговорить сестру — и раздумала. Зачем? Это причинит Елене боль, а ей и так несладко.

— Решай сама, как вам быть, — вместо этого проговорила она. — Левашёва, скорее всего, по суду лишат прав состояния, а по приезду в Сибирь вы, наверное, сможете там пожениться. Вероятно, он будет очень рад это сделать, — не удержавшись, усмехнулась Анна.

Но Елена не заметила иронии, лишь порозовела при этих словах. Она заставила Анну пообещать, что та примет обратно часть наследства папеньки — как только Елена получит нужную сумму наличными в Государственном коммерческом банке.

— А лучше, Анет, давай-ка пойдём туда вместе, хоть завтра! — предложила она.

— Да зачем же торопиться?

— Да просто… Понимаешь, я хочу, чтобы у меня не осталось никаких дел и долгов к тому времени, как Владимир будет осуждён. Анет, он ведь ни в чём не виноват! Я не верю и не поверю никогда, что граф мог участвовать в каком-то заговоре против императорской фамилии!

Анна согласно кивнула. Она тоже не верила, что такой ловкий карьерист, как Левашёв, всегда действующий только к собственной выгоде, поддался бы сомнительной романтике бунтов и восстаний.

— Да и доктор Рихтер, — продолжала Елена, — он тоже считает, что граф Левашёв не при чём, и скорее всего его арестовали по чьему-то ложному доносу! Какой ужас, не правда ли?! Не представляю, что Владимира кто-то мог настолько возненавидеть!

Как раз это Анна легко могла себе представить — но что толку? Левашёв уже арестован и дела его, похоже, плохи. Анна не могла сказать, что рада этому, но и сочувствовать бывшему мужу у неё не получалось — если кого и было жаль в такой ситуации, так разве что сестру. Елена всхлипнула, Анна же промолчала, глядя, как Эрна возиться с близнецами внизу, во внутреннем дворе, где с помощью дворников для них устроили маленькую ледяную горку. Няня по очереди усаживала малышей на верхушку и те со смехом и счастливыми взвизгами скатывались вниз.

— Хорошо, Элен, пусть будет как ты пожелаешь. Я готова сделать что угодно, лишь бы ты не беспокоилась.

***

***

Анна укачивала на руках маленького сына Алексея, когда супруг, бесшумно войдя в детскую, протянул ей письмо.

— От сестрицы Елены, — пояснил Илья. — Хочешь прочесть прямо сейчас?

Он осторожно взял у неё засыпающего ребёнка — тот даже не пошевелился, лишь умиротворённо прикрыл ресницами чёрные, как ночь, глаза. Анна приняла письмо, но не взялась сразу за чтение. Она с улыбкой смотрела, как Илюша, ступая мягко, по-звериному, носил сына по комнате. Маленький Алексей, названный так в честь дедушки, Алексея Петровича Калитина, получился поразительно похожим на Злату: миндалевидные чёрные глаза, широкие скулы, смуглая кожа. А волосы у него были светло-русые, в отца. Анна без конца твердила Илье, что не видела ребёнка красивее, и тут же смеялась над собой, понимая, что всякая мать думает так про своих детей.

Они поселились недалеко от того места, где прежде жили в семье своей приятельницы Арины Ивановны. Её сын Петруша уже учился в Академии художеств на скульптора. С Васильевским островом Анну и Илью связывали счастливые воспоминания, так что, когда встал вопрос о выборе места для жизни, оба, не сговариваясь, предложили туда вернуться. Илья, по протекции князя Полоцкого, поступил служить к коннозаводчику господину Крайовеску, эксцентричному валашскому аристократу, и тот был им весьма доволен. Что касалось Клаши и Данилы, то они обвенчались и уехали в одно из имений князя Полоцкого, где Данила был управляющим. Двери поместий Полоцкого всегда были открыты для Анны и Ильи, но супруг не хотел слишком часто пользоваться княжескими щедротами.

— Слава Богу, Елена и мои племянники здоровы! — шёпотом воскликнула Анна, шелестя письмом. — Ах, не знаю только, каково ей там, в этом Тобольске… Такая даль, и ведь в тех краях, верно, ужасно холодно!

Илья приложил палец к губам.

— Тс-с! Елена Алексеевна поступила так, как хотела, правильно? Ты сама говорила, что её никто не смог бы разубедить!

Анна кивнула. А впрочем, скорее всего, останься Елена здесь, она извелась бы от тоски и чувства вины перед Левашёвым. Теперь же сестра писала, что у них всё ладно, что она купила просторный дом над рекой, и местные относятся к ним неплохо. Про Владимира сестра упоминала кратко — жив, здоров, грустит по прежней жизни, но весьма рад, что семья с ним. Анна упросила Елену не говорить Левашёву, что она жива, ибо не желала никаких связей с прежней жизнью, кроме переписки с Элен.

Она сложила письмо и спрятала за корсаж. Казалось бы, в их жизни всё наладилось, всё идёт своим чередом… Но оставалась одна забота, что, будто плохо зажившая рана, временами больно саднила и не давала забыться.

— Илюша, — твёрдо проговорила Анна, — я собираюсь увидеться с маменькой. Я ведь знаю, где она.

Илья нахмурился. Он не скрывал своего недоверия по отношению к Злате. Не то, чтобы он боялся с её стороны чего-то недоброго, но после нового бегства Златы Илья не хотел, чтобы Анна опять тосковала, тревожилась и пыталась в очередной раз вернуть себе блудную мать. Он считал, что ей слишком тяжело давались эти переживания. К тому же весь положенный срок, пока Анна носила во чреве младенца, она и муж с затаённым ужасом ожидали, что на свет появится девочка… И что же будет тогда?! Какой она получится? Не попытается ли Праматерь предъявить права на неё?! А если проклятие мавок снова воплотится в их ребёнке?

Илья изо всех сил старался вести себя так, чтобы Анна не боялась, но слишком беспокоился сам… Он заговорил об этом один-единственный раз.

— Пусть кто-нибудь из них только попробует приблизится к моей семье. Горло перегрызу.

Глаза его сверкнули мрачным огнём, а острые клыки на миг показались из-под приподнявшейся губы — сейчас, даже в человечьем облике он больше походил на волка. Анна тихо ахнула и закрыла лицо руками. Но в следующее мгновение Илюша уже стоял перед ней на коленях и нежно целовал её руки, а затем прикоснулся губами к её округлившемуся животу.

— Всё будет хорошо, родная. Не бойся ничего.

У них родился мальчик — и, кроме фантастического сходства со Златой, в нём пока не было ничего необычного. Иногда Анна лукаво поддразнивала мужа, что какой-нибудь талант сынишка наверняка унаследует, слишком уж удивительные у него родственники. Пока же радовала только одна мысль — проклятие мавок им не страшно. А там видно будет.

И вот теперь Анна почувствовала, что не может больше оставлять всё как есть. Она поедет к Злате и расскажет, что у той родился внук! Если маменька так же любит её и тоскует — она вернётся!

— А ещё, Илюша, подумай о князе Полоцком! Ты посмотри — от него осталась одна тень. Всё это время он ни разу не улыбнулся, разве что когда поздравлял нас на крестинах! Я же знаю, он никогда не сможет быть счастливым без неё.

***

Заунывно звонили колокола Никольского собора. Стоял ветреный, но тёплый апрель, снег быстро чернел и таял, превращаясь в жидкую кашу, птицы неумолчно щебетали, перелетая с дерева на дерево. Весна чувствовалась в сыром, тяжёлом воздухе Петербурга, мокрый снег, переходящий в дождь, щедро заливал его проспекты, гранитные набережные, золотые купола церквей. Морозы ушли окончательно, каналы и реки освобождались от ледяных оков.

Анна выпрыгнула из пролётки, поправила скромный платок на голове и направилась прямо ко входу в собор. Она знала, что маменька здесь. Она рисовала её в альбоме много раз и прятала, чтобы Илюша или князь Полоцкий, который частенько заезжал к ним, не увидели случайно эти изображения… Князь подолгу молча сидел у них, и будто бы не знал, к чему себя применить. Внешне он вёл прежнюю жизнь — но это была только видимость. Казалось, от него осталась одна пустая оболочка.

У входа в храм Анну окружила толпа нищих, протягивающих руки, бормочущих об увечьях, пожарах в деревне и прочих несчастьях. Она быстро сунула каждому по монетке, затем вбежала внутрь собора…

Злата, похудевшая, в чёрном платке, в каком-то уродливом тёмном рубище и грубых сапогах, стояла на коленях, склонив голову… Ещё до того, как Анна подошла к ней, женщина вскочила. Анну охватила дрожь при виде матери, её усталого, бледного лица, бескровных губ. Огненная красота мавки, от которой терял голову всякий встречный, почти стёрлась, потерялась где-то в прошлом. Сейчас это была потухшая, измученная нищенка в убогих лохмотьях…

Как Анне не хотелось обнять маменьку, прижать к себе — она не смогла этого сделать в присутствии толпы побирушек, которые, будто стая голодных крыс, окружили их со Златой. Злата молча схватила дочь за руку и повела вон из церкви.

Они присели неподалёку на скамейку. Анна не могла сдержать слёз — она целовала руки Златы, рассказывала ей о своей семье, о новорожденном сыне, о князе Полоцком, о том, как они ждут её и скучают! Анна ждала от маменьки хотя бы одного обнадёживающего словечка в ответ, пусть вполголоса, пусть шёпотом…

Но Злата молчала, будто немая, молчала всё время, пока Анна оставалась с ней. И лишь когда пробило полдень, и Анна поняла, что не может дольше быть здесь — Злата всё также молча перекрестила её на прощание. Чувствуя себя одеревеневшей от тоски и разочарования, Анна с трудом поднялась со скамьи и направилась к ожидавшему её извозчику.

И только когда карета тронулась с места, Анна выглянула напоследок и увидела, как Злата впервые разрыдалась прямо на улице, жадно глядя дочери вслед.

Эпилог

— Венчается раба Божия Анна рабу Божьему Владиславу…

Злата и Всеслав стоя перед алтарём, внимали густому баритону дородного, благообразного иерея. Впрочем, Злата временами отвлекалась: оборачивалась на Анну и Илью, который держал на руках маленького Алёшеньку, и улыбалась им троим. Улыбалась несмело, будто просила прощения или спрашивала: всё ли так? Всё ли хорошо? Анна кивала ей в ответ, прижимала холодные руки к пылающим от волнения щекам. Яркое зимнее солнце заливало площадь перед Сампсониевским собором, ледяное небо было светло-голубым и ясным, а снег искрился нетронутой белизной. Стоял удивительно яркий январский день. Злата и Всеслав решили венчаться зимой — да и слава Богу, пусть так, думала Анна. Однажды все они уже нарушили правила зимы, когда проникли в декабре под Каменный коловрат. После этого уже ничего не страшно.

На венчании настояла Злата — она хотела, чтобы всё было как можно строже и правильнее, чтобы их союз непременно благословила церковь. Анна подозревала, что Всеславу всё это глубоко безразлично, но отказать своей возлюбленной князь, конечно же, не смог. Его крестили в православие под именем Владислава — а так как Злата уже была ранее крещена и получила имя Анна, то больше никаких преград к венчанию не осталось.

И теперь маменька в красивом светлом платье, со скромно заплетёнными косами, вновь смотрелась совсем девочкой: юной, немного растерянной, с нежным, робким румянцем. Она с восторгом оглядывалась вокруг: на венчании, кроме Анны с Ильёй и малышом присутствовали Данила с Клавдией, Арина Ивановна с детьми, Люба и Денис. Больше Полоцкий никого не приглашал — он не собирался превращать свою долгожданную, выстраданную женитьбу в развлечение для светских приятелей.

— Не удивятся ли ваши петербургские друзья, Всеслав Братиславович, что вы обвенчались столь скоропалительно и тайно? — спросила его Анна.

В ответ князь, в последние дни точно пьяный от счастья, лишь рассмеялся и махнул рукой.

— Да в свете меня и так считают едва ли не сумасшедшим! Какая разница, что они теперь подумают?!

И правда, какая разница? Важна была лишь радостная улыбка Златы, заливистый смех маленького Алексея, горячие глаза Ильи, устремлённые на Анну и сына…

После церемонии Злата подлетела к дочери и выхватила у неё ребёнка.

— Алексей Ильич, сокровище ты моё! Ну иди, иди к бабушке!

Малыш обнял её своими пухлыми ручонками, а Всеслав, Анна и Илья дружно рассмеялись — тонкая, стремительная, хрупкая, будто фарфоровая статуэтка, Злата на «бабушку» походила менее всего. Да и Полоцкий за время подготовки к свадьбе снова стал выглядеть совсем молодым — словно и не было в его жизни времён убийственного отчаяния и беспросветной тоски…

— Теперь заедем на Петербургскую сторону, соберёмся — и ко мне в имение, в Волчий стан, там необыкновенно хорошо теперь! Мороз, снег сверкает, воздух чистый, будем гулять, в снежки играть… На тройках кататься! Илья, я на тебя полагаюсь! — возбуждённо говорил Полоцкий.

Илья что-то отвечал — но что именно, Анна уже не слышала. Дыхание у неё перехватило: в небольшой толпе возле храма мелькнуло знакомое лицо… Посеребрённые сединой волосы, выбивавшиеся из-под платка, белая, как снег, кожа, яркие сапфировые глаза… Анна кинулась за высокой, укутанной в чёрный плащ, фигурой. Да как Она посмела сюда явиться? Когда же оставит их в покое?!

Глаза застилала алая пелена ярости; Анна сейчас боялась только одного — что Илья заметит Праматерь… Нет, только не это! Она нагнала уходившую высокую женщину, развернула её к себе, вцепилась в её плечи и встряхнула изо всех сил.

— Посмей только пальцем притронуться к кому-нибудь из нас! — прошипела Анна. — Больше ты ничего нам не сделаешь!

Стоявший рядом старичок испуганно заохал и попытался оттащить женщину от Анны, с другой стороны мальчонка лет шести, в короткой шубейке, вцепился незнакомке в подол.

— Мамк, а мамк, чего это она? Чего? — заголосил он, с ужасом уставившись на происходящее.

Господи, обозналась! Анна потрясла головой. Перед ней стояла ещё молодая женщина, худая и высокая, с ранней сединой и голубыми глазами, на руку которой опирался дряхлый старичок. Мальчик в шубейке прижался к женщине.

— Что вам угодно, сударыня? — нахмурилась незнакомка.

Анна глубоко вздохнула и подняла глаза к небу. Тень от собора осталась позади, площадь заливали солнечные лучи, и теперь было видно, что женщина ничуть не похожа на Праматерь.

— Простите меня… Простите, я ошиблась! — Анна присела на корточки перед испуганным ребёнком, погладила его по голове и протянула серебряную монетку. — Вот, милый, возьми, не держи зла.

— Спасибочки! — с восторгом воскликнул мальчонка. — Мамка, я побегу, леденцов куплю!

Женщина кивнула — малец бегом кинулся догонять лоточника.

— Простите пожалуйста, я не нарочно, — повторила Анна. — Такой день счастливый сегодня — в такие мгновения боишься за своё счастье, чувствуешь, словно кто-то может его украсть…

— Бог простит, бывает — незнакомка улыбнулась Анне и погладила её по плечу. — Что это, никак зовут вас?

И правда, их компания ушла вперёд — теперь же Илья спешил к Анне, чтобы усадить её в экипаж. Рука об руку с ним Анна дошла до мостовой, где стояла карета, обернулась и окинула взглядом площадь — той женщины со старичком и сыном она уже не увидела. Воздух наполнял торжественный перезвон колоколов, а светло-голубые стены храма в холодных солнечных лучах цветом были точь-в-точь как январское небо.