Не слышу зла (ЛП)

Глава 23

Истон

Обнаженная, она лежит на моей кровати, на ней нет ничего, кроме очков в черной оправе, сдвинутых на переносицу. Скарлетт нужно время, чтобы полностью расслабиться. Как только замечаю, что напряжение покидает ее плечи, я спешу взять со стола чистый альбом для эскизов.

Приготовив все необходимое, я сажусь на край кровати, опираясь на спинку, и погружаюсь в созерцание ее прекрасного обнаженного тела. Пальцы сами тянутся к углю, торопясь запечатлеть каждую линию, каждый изгиб. Штрихи ложатся уверенно, точно передавая ее образ – такой, каким вижу его я. Ее тело, с его изящными впадинками и тенями, – мечта любого художника, даже если сама она в этом сомневается.

Не то чтобы Скарлетт страдала от синдрома гадкого утенка. Достаточно один раз увидеть ее на сцене, чтобы понять: она чувствует свою сексуальность и ничуть ее не стесняется.

Нет, ее скованность не от неуверенности. Все дело в шрамах. Они напоминают ей о жизни, которую у нее украли, – и это слишком тяжело для нее. Лишь сегодня я осознал: она прячет свои ожоги не от мира, боясь, что они покажутся безобразными. Она прячет их от самой себя. Эти шрамы – клеймо, от которого ей не сбежать. Пока они скрыты, она может притворяться цельной, а не жертвой, какой себя считает.

После того, как Оуэн раскрыл мне правду, я примерно понимал, что увижу, когда Скарлетт полностью разденется. Мне предстояло не только узреть ее тайны, но и воочию столкнуться с болью, выжженной в ее душе. Но его версия той адской ночи – не та, которую я хочу услышать. Мне нужна ее версия. Я хочу погрузиться в ее тьму, обнять ее и принять ее страдания как свои. И тогда, возможно, она найдет в себе смелость сделать то же самое с моими.

Если кто-то и способен на это, так это Скарлетт.

Но сначала ей предстоит рассказать мне – своим мелодичным голосом – о кошмаре, через который она прошла. Потому что она не жертва. Она – выжившая. Воин, вырвавшийся из бездны и ставший той удивительной женщиной, что сейчас лежит передо мной. То, что она считает слабостью, я вижу как силу. И если уж я решил следовать воле Общества, то должен напомнить ей об этой внутренней силе, способной победить самых жестоких монстров. Даже если для этого придется преподнести ей свою израненную душу на серебряном блюдечке.

— Знаешь, что это мне напоминает? – ее голос звучит расслабленнее, чем час назад.

— Что?

— Ту сцену из "Титаника", где Джек рисует портрет Розы, лежащей на диване. Ты смотрел этот фильм?

— Смотрел, – усмехаюсь я.

— Хм… – она задумчиво хмурится. — Мне он никогда не нравился. Меня бесило, что Роза просто позволила Джеку умереть. Почему они не могли поделить дверь? Места хватило бы на двоих.

— Дело не в месте, а в весе. Дверь не выдержала бы их обоих.

— Ладно, допустим. Но почему бы им не меняться местами?

— Потому что это лишь ускорило бы переохлаждение. Вместо одного метрового Леонардо ДиКаприо ты получила бы двух обладателей "Оскара", замерзающих посреди Атлантики.

— Похоже, ты всерьез об этом размышлял, – она прикусывает губу, скрывая улыбку.

— Ты смеешься надо мной? – парирую я, внутренне наслаждаясь ее расслабленностью: обнаженная, раскинувшаяся на моей кровати, она все еще способна подкалывать меня.

— Немного.

— Осторожнее, Скар. Твоя попа сейчас в зоне риска, – игриво грожу я, щекоча ее ступни.

Ее тело мгновенно покрывается румянцем – и, черт возьми, от этого у меня встает. Хотя и до этого было не легче. Весь последний час мне приходилось бороться с собой, чтобы не наброситься на нее и не наполнить комнату ее стонами.

— Вообще-то, Джек мог бы выжить, если бы Роза сняла спасательный жилет и привязала его под дверью для устойчивости. Обоим хватило бы места, если бы они подумали, а не поддались страху, – объясняю я, надеясь, что разбор гибели героев хотя бы немного остудит мой пыл.

— То есть ты считаешь, что его жертва была глупой и бессмысленной? – она приподнимается с подушки.

— Я считаю, что со стороны все решения кажутся очевидными. Но когда ты внутри ситуации, ответы не так просты.

Она снова ложится, устремив взгляд в потолок, и ее игривость сменяется серьезностью.

— Она его не любила.

— Почему ты так решила?

— Потому что если бы любила – не смогла бы жить в мире, где его нет. Она бы умерла с ним той ночью. У нее не было бы выбора, будь ее чувства настоящими.

Я замираю, пораженный яростью, с которой она это говорит. Я тут же откладываю альбом, подползаю ближе и целую ее шрамы.

— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все? – шепчу я.

— Взаимно, – она трогает мои волосы, и в ее голосе звучит легкая грусть.

— Я – открытая книга.

— Сомневаюсь, – смеется она.

Я кладу подбородок ей на грудь, чуть ниже обнаженных грудей, наслаждаясь видом.

— Что ты хочешь знать?

— Ммм. Это официальное приглашение покопаться в твоей голове?

— Считай это красной дорожкой, – шучу я, слегка прикусывая нежную кожу у ее груди.

Она хватает меня за волосы, оттягивая подальше от желанного места.

— Обещаешь отвечать честно, что бы я ни спросила?

— Испытай меня. Я же сказал, я – открытая книга, – дразню я, снова приникая к ее груди и оставляя поцелуй прямо над сердцем.

— Почему ты так ненавидишь своего отчима? – ее вопрос на мгновение оглушает меня.

— Проще простого. Он – мудак. Следующий вопрос, – отмахиваюсь я.

— Я серьезно, Ист. Обычно ты держишься надменно, будто тебя вообще ничего не задевает. Но стоит ему сказать одно слово – и ты впадаешь в ярость. Почему?

Горло внезапно сжимается, и я переворачиваюсь на спину, закрывая рукой глаза.

— Я же сказал. Он – мудак. Вопрос исчерпан.

— Не делай так. Не отгораживайся, – настаивает она, прижимаясь ко мне обнаженным телом, будто знает, что это моя ахиллесова пята. — Я расскажу тебе, как получила эти ожоги. Расскажу все. Только будь честен со мной. Это все, о чем я прошу.

Я и так знаю ее историю, но ее готовность раскрыть такую боль пробуждает во мне что-то чужое. И, к собственному ужасу, я чувствую, как давно запертые слова рвутся наружу, душа меня.

Я поднимаюсь и опираюсь о изголовье, а Скарлетт садится по-турецки в центре кровати. Ее длинные каштановые волосы прикрывают грудь, и я ловлю себя на мысли, что предпочел бы сейчас рисовать ее, а не говорить то, что придется.

— Ты хочешь правду? Я не ненавижу отчима. Я ненавижу то, что он видит меня настоящим – ошибкой, которой никогда не должно было случиться.

— Ты не ошибка, Ист.

— О, но это так. Я поражение чего-то настолько мерзкого, что меня следовало бы стереть из этого мира еще до моего первого вздоха. Он знает это. И я это знаю.

— Не говори так. Никогда, – умоляет она, придвигаясь ближе и прижимаясь головой к моей груди.

— Но это правда, – шепотом отвечаю я, приподнимая ее подбородок, чтобы видеть ее прекрасное лицо.

От любви, читающейся в ее чертах, перехватывает дыхание. Две самых чистых душой женщины смотрят на меня так, будто я – лучшее, что с ними случилось, хотя на деле я лишь разрушаю их.

— Когда ты узнаешь правду, ты перестанешь смотреть на меня так, как сейчас.

— А как я на тебя смотрю?

Как будто любишь.

Я сглатываю, и грудь сжимается так, что дышать становится трудно.

— Ничто из того, что ты скажешь, не изменит моего отношения к тебе, Ист. Обещаю.

— Не надо, Скар. Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.

Она целует меня в грудь – точно туда, где бешено бьется сердце, на котором выгравировано ее имя.

— Отдай мне своих монстров, Ист, а я отдам тебе своих.

Черт.

— Здесь только ты и я, помнишь? – продолжает она, используя мои же слова.

Я закрываю глаза, не в силах смотреть на нее, пока раскрываю мерзкую правду своего существования.

— Моей маме было пятнадцать, когда это случилось. Она шла домой из школы, когда на нее напали трое парней из соседнего района. Сначала она подумала, что это обычный грабеж, что они просто хотели вытянуть из нее деньги. Она отдала им все купюры из рюкзака, надеясь, что на этом все и закончится. Но это было только начало.

Мой голос становится жестче.

— Они смеялись, заталкивая ее в темный переулок. Деньги их уже не интересовали. Они избивали ее, насиловали, издевались – и все это со смехом, будто лишить ее невинности было для них развлечением. Помощь пришла лишь через несколько часов, когда кто-то нашел ее избитое, окровавленное тело, сжавшееся у мусорного бака. Моей маме было всего пятнадцать.

— Боже, Ист… Полиция их поймала?

Я качаю головой, не открывая глаз.

— Она была слишком травмирована, чтобы запомнить их лица. Говорила, что ничего не видела – все время закрывала глаза. Даже если бы захотела, не смогла бы их опознать. Но я никогда не верил в это. Думаю, мама просто не хотела заново переживать тот кошмар через суд – только чтобы эти твари отделались парой лет тюрьмы.

Я делаю глубокий вдох. Легкие жаждут сигаретного дыма, но если остановлюсь сейчас – не уверен, что смогу продолжить.

— После этого мама впала в депрессию. Не ела, не говорила, не спала. С каждым днем она угасала, медленно прощаясь с жизнью. Она знала, что рано или поздно сделает последний шаг. Это было лишь вопросом времени.

Ист… – ее голос дрожит.

— Потом родители отвезли ее в больницу после того, как она упала в обморок, ударившись головой о шкаф. До того дня она была девственницей, поэтому представь ее шок – и шок всех вокруг – когда врач сообщил, что она беременна.

Я сглатываю ком в горле, сжимая руку Скарлетт, будто она может удержать меня от провала в прошлое.

— После этого все стало еще хуже. Мама бросила школу – не выдержала насмешек. Дети дразнили ее шлюхой, хотя она была жертвой. Ее родители тоже не понимали, почему она оставила меня. Угрожали, уговаривали сделать аборт, но она отказалась. Когда я родился, они попытались отдать меня в приют, но она снова отказалась. В конце концов, они выгнали ее, заявив, что не могут видеть меня каждый день. Они даже говорили, что мама все выдумала – мол, сама захотела трахнуться с теми ублюдками, раз оставила ребенка.

Тихие всхлипы заставляют меня открыть глаза. Скарлетт плачет.

— Я могу остановиться, – мягко шепчу я, стирая ее слезы большими пальцами.

— Нет. Пожалуйста, продолжай

Я медленно выдыхаю и подчиняюсь.

— Первые годы ей было очень тяжело. Никто не хотел пускать к себе девушку с плачущим младенцем. Большинство ночей мы проводили в приютах для бездомных. Мама редко вспоминает то время – думаю, для нее это слишком болезненные воспоминания. Но она была молода, красива и готова работать, и однажды нам повезло. Женщина, работавшая волонтером в столовой, куда мы ходили, пожалела ее. Она работала в фешенебельном отеле на Парк-авеню и устроила маму убирать номера. Работа не была гламурной, но для девушки без образования это стало спасением. Появился стабильный заработок, чаевые, и вскоре она смогла снять маленькую квартиру в Квинсе. В отеле был детский сад, и мама из кожи вон лезла, чтобы не потерять эту работу.

— Ты так ее любишь, – шепчет Скарлетт со слезами на глазах.

— Конечно. Она могла избавиться от меня в любой момент, но вместо этого разрушила собственную жизнь ради меня. Отказалась от семьи, друзей, привычного мира, даже от будущего – только чтобы оно было у меня. Даже если я его не заслуживал.

— Ты думаешь, что не заслуживаешь будущего?

— Я не хороший человек, Скарлетт. Мое происхождение тому доказательство.

Я слабо улыбаюсь, когда она прижимается головой к моей груди. Она обнимает меня с такой силой, будто хочет впитать всю мою боль до последней капли. Как и мама, Скарлетт упорно ищет во мне хорошее, даже когда его нет. Я касаюсь костяшками пальцев ее носа, возвращая ее внимание.

— Ты ошибаешься, Ист. Очень ошибаешься.

— Конечно, ты так скажешь. Ты – хорошая. Как и моя мать.

Она прикусывает нижнюю губу, оставляя на языке невысказанные слова. Когда молчание становится невыносимым, новый вопрос Скарлетт прерывает мое тревожное состояние.

— Тогда твоя мама и встретила отчима? В отеле?

— В общем то, да. Мне было семь, когда Ричард начал останавливаться в отеле. Ему хватило одного взгляда на маму. Этот ублюдок поселился в пентхаусе только чтобы видеть ее каждый день, – я безрадостно усмехаюсь. — Но мама заставила его попотеть. Ему понадобилось два года, чтобы он смог ее завоевать.

— Я не понимаю. Почему тогда ты его ненавидишь?

— Я же сказал. Я его не ненавижу. Он любит мою маму – как я могу его ненавидеть? Да, мне жаль, что он такой трудоголик и мало с ней бывает. Но он обращается с ней как с королевой, дает ей чувство безопасности и любви. Просто наши отношения всегда были напряженными – он видит меня настоящего, даже если мама отказывается это замечать.

— И ты злишься на него за это? – ее лоб морщится от попыток собрать воедино обрывки моего исковерканного пазла.

— Я злюсь, потому что он прав. Когда он смотрит на меня, мне не скрыться от самого себя. Понимаешь?

— Нет, – она хмурится.

— Такая упрямая, – дразню я, целуя ее нос.

— Кто-то еще знает?

— Парни догадываются. Я никогда не рассказывал им о маме так подробно, как тебе, но они знают, что прошлое у меня... непростое.

— Но они приняли тебя таким, какой ты есть?

— Наверное, – пожимаю я плечами, не понимая, к чему она клонит.

— Значит, возможно, что люди любят тебя за то, какой ты есть, а не за то, кто тебя создал? Что его грехи – не твои, и тебе не следует за них наказывать себя или чувствовать себя неполноценным?

— Скар...

— Нет, послушай. Я услышала тебя. Каждое самоуничижительное слово. Я все поняла. Я не стану отрицать твои чувства – они твои, и только ты знаешь, как прошлое повлияло на тебя. Я просто прошу задуматься: даже если ты появился на свет в результате чудовищного преступления, это не делает тебя таким же чудовищем. Только ты решаешь, каким человеком стать. Твое происхождение не должно определять твою суть.

Хотел бы я, чтобы все было так просто. Забыть, что во мне течет кровь монстра. Но это невозможно. Я всегда буду смотреть в зеркало и видеть дьявола внутри.

Отчаянно пытаясь убежать от своих демонов и переключиться на ее историю, я провожу пальцем по ожогам:

— А ты не хочешь рассказать мне свою историю?

Она опускает голову, поправляя очки на переносице.

— Ты не обязана, если не готова, – мягко заверяю я.

— Я готова рассказать. Просто не хочу твоей жалости, вот и все.

— Я бессердечный ублюдок, Скарлетт. Если ты не заметила, сегодня я это уже доказал. Я даже не понимаю, что такое жалость, – шучу я, надеясь, что это поможет ей раскрыться. — Ты и я, помнишь? Больно тебе – больно мне.

Она коротко кивает, и я, затаив дыхание, жду, когда она поделится своими демонами, как я с ней своими.

— Моя мама была певицей, как я, только лучше. Когда она пела, казалось, будто солнце целует твою кожу. Ее голос приносил столько радости, что нельзя было не восхищаться. Но она выросла в строгой семье, где таланты полагалось использовать только для восхваления Бога. Она сбежала из дома сразу после школы, мечтая о большой сцене на Западе. Но слава так и не пришла. Хотя она была счастлива – пела в барах и лобби Лас-Вегаса, и этого хватало. Как у тебя с мамой, у нас не было никого, кроме друг друга. Я никогда не видела отца. Однажды спросила о нем, и мама сказала, что он был начинающим певцом, уехавшим в Нэшвилл. Что я ничего не потеряла – он не мог позаботиться даже о себе, не то что о ребенке.

— Так ты его так и не встретила?

— Нет. Мне и не хотелось. Когда мама умерла, соцслужбы уведомили его, но он даже не приехал. Ни звонка, ни визита. Ни открытки с извинениями. Ничего. Только Оуэн и дядя Джек были рядом.

— Мне жаль.

— Все в порядке. Такова жизнь, наверное.

— Как умерла твоя мама, Скарлетт? – осторожно спрашиваю я, гадая, хватит ли у нее сил рассказать об этом.

Она морщит нос, ее карие глаза темнеют от печали.

— Мама была очень талантлива. И красива – внутри и снаружи. Она умела сделать так, чтобы каждый чувствовал себя самым важным человеком в комнате. В ней был... свет, понимаешь? Но ее доброту иногда воспринимали неправильно. Она была такой легкой, игривой, что люди думали, будто она флиртует, хотя она просто была собой. Некоторые мужчины вели себя навязчиво, не понимая разницы между добротой и интересом. Особенно один.

Я замечаю, как дрожат ее руки, и беру их в свои, целуя каждый сустав, пока ее дрожь не утихает.

— Сначала мама думала, что он просто увлеченный поклонник. Благодарила за цветы и подарки, но когда они стали слишком дорогими... личными... начала возвращать.

— Что ты имеешь в виду? Какие подарки?

— Сначала дорогие украшения. Те, что дарят женам, а не малознакомым женщинам. Потом – нижнее белье, ключи от отелей... Жуткие вещи.

— Понятно.

— Если бы на этом все закончилось... Но потом пошли письма. Пугающие. Мама старалась скрывать страх, но я все замечала. Слышала, как она звонила Оуэну, говорила, что боится за нас. Когда она сказала, что мы переезжаем в Эшвилл, пока этот человек не остынет, я подумала, что кошмар закончился.

— Но этого не случилось, да?

— Нет. Однажды ночью я проснулась от грохота. Вышла посмотреть... До сих пор не знаю, как он проник в дом. Когда я добралась до маминой комнаты... она была привязана к кровати, халат сорван, комната в огне. Она не могла кричать из-за кляпа. Но то, как она смотрела, умоляя спасти... Это не забыть. Я не думала – закрыла лицо руками и бросилась в огонь. Боль была адская, но я должна была ее освободить. Так я и получила их.

Ее слезы катятся одна за другой, а дрожь в голосе разрывает мне сердце.

— Я пыталась, Ист. Правда. Но узлы были слишком тугими. Когда я сняла кляп, она закричала, чтобы я бежала. Я плакала, отказывалась... Но потом почувствовала его за спиной. Он стоял в углу и наблюдал. Когда она снова приказала бежать… я побежала. Я сбежала, Ист. Оставила маму умирать в огне с тем монстром. – Ее голос срывается.

Я прижимаю ее к себе, чувствуя, как она дрожит от боли. Ее рыдания – будто миллион порезов на моей душе.

— Скарлетт, посмотри на меня. Ты ничего не могла сделать.

— Я могла остаться с ней, – всхлипывает она. — Я не должна была оставлять ее одну. Я должна была остаться.

— И Слава богу, что не осталась. Иначе я потерял бы тебя еще до того, как нашел.

Но она не слышит меня, поглощенная воспоминаниями. Я продолжаю держать ее, целую макушку, обещая не отпускать.

Это не тебе решать. Она уйдет. Общество позаботится об этом.

Я крепче обнимаю Скар, борясь с мучительными мыслями. Осознание, что девушка, которую я люблю, сейчас разваливается на части в объятиях очередного монстра, рвет меня изнутри на части.

— Скар, детка. Почему ты боишься темноты?

Ее глаза покраснели от слез, очки запотели.

— Я боюсь не темноты, Истон. А монстров, которых в ней не видно.