Не слышу зла (ЛП)

Глава 4

Скарлетт

Моя кожа вспыхивает жаром, когда его глаза цвета оружейного металла медленно изучают меня. С каждой взятой мною нотой, его коварная усмешка становится только шире, заставляя мои внутренности сжиматься. Я отвожу взгляд от его испепеляющего взора, сосредотачиваясь на нотах в руках, не желая давать ему лишний повод. Но даже не глядя ему в глаза, я чувствую, как мое тело реагирует на этот пристальный, оценивающий взгляд.

Из всех мест, где Истон Прайс мог бы мне досаждать, он выбрал церковь моего дяди. Ну серьезно, это ведь дом Божий! Как этот дьявол в черном может ступать по священным плитам и не вспыхнуть, как факел? Разве это место не должно быть последним, где подобная демоническая сущность захочет появиться?

Черт побери.

Паника из-за того, что Истон явился на службу, превращает меня в истеричную идиотку. Хотя у меня, конечно, есть все основания нервничать. Его ангельские черты, будто выточенные самим Господом, не должны вводить в заблуждение – я не настолько глупа, чтобы поверить, будто он пришел сюда искать спасение. Пусть я и клевала носом во время проповедей дяди, но даже я знаю: самый прекрасный ангел на небесах – тот, что правит адским пламенем. И Истон Прайс, верный себе, считает своим долгом привносить в мою жизнь крупицу этого ада при каждом удобном случае.

Понятия не имею, чем я его обидела.

Ложь. Я точно знаю, почему он смотрит на меня с такой ненавистью.

Но помимо этого, я еще и одна из немногих в Эшвилле, кто не поддался его чарам. Все вокруг уверены, что пасынок Ричарда Прайса не способен на что-то дурное. Но это лишь потому, что никто не хочет злить одного из самых богатых людей на планете. Все надеются, что, если они смогут завоевать расположение Истона, то каким-то образом получат и благосклонность его отчима.

Деньги.

Вот что движет большинством.

Ну и любовь, конечно.

Не то чтобы я была с ней знакома, но десять лет жизни в Нортсайде показали: за власть, которую дают деньги, люди готовы продать душу. Я наивно думала, что, переехав к единственным оставшимся родным, смогу укрыться от всей этой грязи. Как же я ошибалась. Если я и хотела сохранить остатки невинности, то переезд в город, где живет элита этой страны, стер во мне последние проблески той наивности.

Ирония в том, что первая порочная душа, с которой я столкнулась, был сам Истон. После той единственной, неприятной встречи он стал тем самым чудовищем с глазами-бурями, что преследует меня в темноте и издевается при каждом удобном случае. Куда бы я ни спряталась – он найдет. Его раскаленный, как расплавленное серебро, взгляд прожигает кожу даже с расстояния в десять футов. Даже когда я закрываю глаза и проваливаюсь в дремоту, он терзает мои сны.

Истон – опасность, от которой не убежать. Он возвращает те самые чувства беспомощности и бессилия, которые я так старалась похоронить. Он – моя погибель. И теперь он пришел в мое священное убежище, чтобы напомнить об этом.

И это все моя вина.

Раньше Истон довольствовался тем, что мучил меня издалека. Все изменилось в тот день, когда я решила противостоять ему в аудитории. Зачем? Почему я не могла просто оставить все как есть?

Потому что ты увидела, как ему больно, и захотела его отвлечь.

Я сбиваюсь на высокой ноте и в наказание впиваюсь ногтями в ладони.

Вот Истон делает со мной. Он заставляет забыть обо всем, кроме него самого. Когда на занятиях по философии у процессора Донавана он заявил, что даже не знает моего имени, мне хотелось закричать, что это ложь. Он знает меня. Возможно, лучше, чем люди, которых я вижу каждый день. Всего одной встречи хватило, чтобы он разглядел то, что я прятала всю жизнь. Мое жалкое сердце до сих пор не оправилось от его непримиримого взгляда, когда он заглянул в самые глубины меня. И нашел их недостойными. Ничтожными. Жалкими во всех смыслах. Он разглядел выжженный черный отпечаток на моей душе – и высмеял его.

Его демоны заткнули бы моих за пояс.

Может, если бы я поступила иначе в тот день…

Постояла за себя.

Постояла за него.

Тогда, может, сейчас мы были бы другими – не прячущимися во тьме, а греющимися вместе на солнце.

А может, он прав: таким хорошим девочкам, как я, не стоит лгать – даже самой себе. Иначе случается плохое. Он доказал это в тот самый день, когда наши взгляды впервые встретились.

— А кто этот прекрасный ангелочек? – спрашивает моего дядю женщина с самыми роскошными черными волосами, которые я когда-либо видела. Ее глаза – серые и кроткие, как у лани. Мне хочется предупредить ее, что не стоит так открыто излучать доброту. В мире есть люди – очень плохие люди, – которые, завидев доброту, проглатывают ее целиком, перемалывая острыми клыками.

— Это моя племянница, Скарлетт, – ровно отвечает дядя Джек.

— Очень приятно, Скарлетт. Я Наоми. Ты здесь на лето?

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же захлопываю его, когда дядя делает это за меня.

— Нет. Скарлетт теперь будет жить со мной и моей женой на постоянной основе. – Его тон настолько сух, что дама в белоснежном платье с волосами цвета вороново крыла сразу понимает: вопросы кончились.

— Должно быть, ты ровесница моего сына. Тебе двенадцать? Я права?

— Следующей осенью мне исполнится четырнадцать, мэм, – вежливо отвечаю я, едва шевеля губами.

— Хм, – протяжно хмыкает она, разглядывая меня.

Может, я и правда выгляжу младше. Вот только чувствую себя старше. Жизнь распорядилась так, что мне пришлось быстро повзрослеть.

— Вот как? Тогда ты одного возраста с моим сыном. Может, когда начнется школа, ты присмотришь за этим сорванцом? Ему не помешает хорошее влияние.

Она сияет, оглядываясь через плечо, и мой взгляд машинально следует за ее. У самого входа стоит мальчик с растрепанными черными волосами, переминающийся с ноги на ногу. Его глаза умоляют мать поскорее уйти отсюда.

Понимаю.

До переезда к дяде и тете я ни разу не ходила в церковь. Мама всегда говорила, что не нужно ходить на воскресные службы, чтобы быть ближе к Господу. Когда ей требовалось ощутить божественное, она просто пела. Мама чувствовала потребность петь каждый день.

— Скарлетт будет ходить в местную среднюю школу? Если хотите, я могу замолвить словечко в Академии Ричфилд. Они так терпеливы с Истоном – уверена, им понравится такая милая девочка, как Скарлетт. — Она подмигивает мне.

— Не стоит, миссис Прайс. Моя жена Глория будет обучать Скарлетт на дому.

Ее безупречно ухоженные брови слегка сдвигаются, но она не возражает. Вместо этого склоняет голову в мою сторону и дарит еще одну мягкую улыбку.

"Пожалуйста, не показывайте эту улыбку миру, мэм. Волки сожрут вас заживо", – хочется взмолиться мне, но я снова сжимаю губы, беспокойно ерзая на месте.

— Скарлетт, милая, не составишь компанию моему сыну, пока он ждет? Мне нужно кое-что обсудить с твоим дядей. Хорошо?

Я смотрю на дядю, ища разрешения, и он коротко кивает. Не понимаю, почему он так напряжен. Дома он совсем другой. Он и тетя Глория с первого дня окружили меня теплом. Пожалуй, он просто хочет, чтобы люди не задавали лишних вопросов о том, почему я здесь. Ведь вопросы требуют ответов, а иногда их слишком больно произносить вслух.

— Ну же, иди. Он не кусается, – с нежностью смеется она.

Я неуверенно подхожу к входу и останавливаюсь в паре шагов от мальчика в черном. Губы сами собой сжимаются, когда я разглядываю его. Июльское утро выдалось жарким, а он одет во все черное – от одного его вида мне становится душно. Или, может, это не от одежды, а от самой мысли о жаре у меня сводит желудок. Я предпочитаю прохладу и дожди этому палящему зною. Ему, наверное, тоже некомфортно. Я натягиваю длинные рукава и съеживаюсь.

С другой стороны, кто я такая, чтобы судить?

— Привет, – бормочу я, поправляя очки, чтобы рассмотреть его получше.

Но если мальчик в черном и разбудил мое любопытство, то мое приветствие он проигнорировал, уставившись куда-то вдаль.

— Я сказала, привет. Ты, должно быть, Истон? – повторяю я на случай, если он не расслышал. — Меня зовут Скарлетт.

— Мне все равно, – фыркает он со скучающим видом, лишая меня дара речи. Ну, почти.

— Это грубо, – слабо защищаюсь я.

— Не может быть грубым то, что правдиво. Тебе стоит попробовать.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как неожиданный жар заливает щеки от его слов.

— Я просто пыталась быть вежливой. Твоя мама попросила составить тебе компанию, пока она говорит с моим дядей.

Истон резко поворачивает голову, чтобы взглянуть на упомянутую женщину, и видит ее погруженной в беседу с моим дядей.

— Мне не нужна нянька. Проваливай.

Поверь, я бы с радостью. Я готова рвануть отсюда и не проводить больше ни минуты рядом с этим невыносимым мальчишкой. Но я дала обещание, а свои обещания я стараюсь держать. Даже если это означает терпеть общество таких придурков.

Я остаюсь рядом и оглядываюсь, пытаясь понять, на что он уставился. Перед нами – пустая парковка. Не самый захватывающий вид. Большинство прихожан уже разошлись и, наверное, вовсю наслаждаются воскресным обедом.

— Ты кого-то ждешь? – спрашиваю я в последней попытке завязать хоть какой-то дружелюбный диалог.

Истон преувеличенно вздыхает и впервые с начала нашего неловкого обмена репликами поворачивается ко мне лицом. Мои губы непроизвольно складываются в недовольную гримасу, когда я осознаю: он так же прекрасен, как его мать. Даже больше. У него ее серебристые глаза, но если ее взгляд полон доброты, то его – пронзительно-наблюдательный. Кажется, будто он видит меня насквозь и может разобрать по частям одним лишь взглядом.

Я сухо сглатываю, пока его глаза скользят по моему телу. Я знаю, о чем он наверняка думает: моя одежда слишком мешковата и уж точно невзрачна. Но мне совершенно плевать на его мнение о моде. В таких вещах я чувствую себя невидимкой. Защищенной. Это мой щит.

Вот только этот мальчик видит меня. Даже когда я пытаюсь спрятаться, он что-то видит. Неужели он видит мою опаленную, почерневшую душу? Нет, не может быть. Но что бы ни привлекло его внимание – я хочу, чтобы он отвернулся.

Прекрати смотреть на меня!

Просто прекрати!

Я уже подумываю вернуться в церковь и попросить дядю отпустить меня одну домой, лишь бы не стоять здесь. Хотя… дядя Джек может рассердиться, если я прерву его беседу с прихожанкой. Да и идти одной не хочется – монстры повсюду, только и ждут, чтобы снова застать меня врасплох. Возможно, один из них сейчас прямо передо мной.

Но смешок, который он издает, продолжая внимательно изучать меня, вызывает во мне не страх, а ярость.

— Что?! – рычу я, раздраженная тем, что этот мальчик считает себя лучше меня.

Это не что иное, как избалованная, привилегированная спесь. Кто-то должен проучить Истона Прайса. Судя по его доброй матери, вряд ли она на это способна.

— Это ты мне скажи. Ты же сама подошла, чтобы потрещать мне на ухо.

— Это не так. Я просто хотела быть милой.

— Держу пари, – снова усмехается он, делая шаг в мою сторону. Я отступаю.

— Это правда.

— Правда? Ну ладно. Тогда будь со мной милой.

— Хах? – вырывается у меня, словно я не расслышала.

— Ты ведь хотела быть со мной милой – так будь. Скажи что-нибудь приятное. Сделай что-нибудь приятное. – Его губы искривляются в улыбке, делая его черты еще прекраснее, что бесит, ведь он явно ненормальный. Я отступаю шаг за шагом, пока не вжимаюсь спиной в стену. Бежать некуда.

Я смотрю ему в глаза, и в моем взгляде – чистая ярость.

— Ну, так что? Будешь милой или нет? – усмехается он, и мне никогда так не хотелось влепить кому-нибудь пощечину.

— Нет.

— Ага, я так и думал. — В его голосе звучит злость, но следующий шаг не соответствует ей. Истон отступает, давая мне пространство, хотя мог бы прижать и запугать сильнее. — Люди добры только тогда, когда хотят чего-то взамен.

Мне хочется закричать, что это неправда, но, вспомнив, во что обошлась доброта моей матери, я не произношу ни слова. Он пристально смотрит на меня, и в его светлых глазах я вижу то же недоумение, что чувствую сама. Между нами повисает долгая тишина, и я не могу разобрать: это бешено стучит мое сердце – или его.

— Что, больше ничего не скажешь?

— У меня вообще пропало желание с тобой разговаривать.

Моя реплика заставляет его верхнюю губу дернуться, и он скрещивает руки на груди.

Нервничая, я пытаюсь держаться. Он всего лишь задира, который хочет увидеть, как я дрожу. Тысяча иголочек пронзают мои внутренности, приказывая бежать и не оглядываться, но я собираю всю свою волю, чтобы изобразить спокойствие, которого не чувствую.

"Ты не можешь меня ранить" – кричит мой взгляд.

"Хочешь поспорить?" – отвечает его.

Не желая затягивать эту неловкую встречу, я поворачиваюсь к дяде, готовая принять наказание за прерванную беседу. Лучше уж это, чем продолжать игру, которую затеял этот бесячий мальчишка.

— Уже сбегаешь?

— Просто устала смотреть на твое тупое лицо, – огрызаюсь я и бросаюсь прочь.

Но мне не удается уйти достаточно быстро. Потому что Истон делает то, чего не должен был делать. То, о чем не мог знать – что вызовет во мне такую панику. Он хватает меня за запястье, не давая уйти, и из моего горла вырывается пронзительный вопль, заставляющий его замереть.

Одного прикосновения достаточно.

Я больше не в церкви дяди Джека.

Я дома.

Переживаю самую страшную ночь в своей жизни.

Пламя обжигает кожу, пока я пробиваюсь сквозь него, крича в немом ужасе. Я снова там – бегу сквозь огонь, отчаянно пытаясь добраться до нее. Мои слезы испаряются от адского жара, но я ползу вперед, приближаясь дюйм за дюймом. Глотаю дым, сражаясь с этим пеклом, зная, что я – ее единственная надежда. И тут я вижу ее. Я вижу ее, но не могу до нее дотянуться. Я не могу дотянуться!

Где-то вдали я слышу слабый голос, зовущий меня по имени.

— Скарлетт.

— Скарлетт.

Но это не она.

Это мальчик с серебряными глазами.

Он зовет меня. Он кричит, пытаясь вытащить меня из огня, который грозит сжечь меня заживо. Но пламя слишком сильное. Оно обжигает. Держит в плену. Не отпускает.

Прошу, отпусти!

Дым разъедает глаза, в горле першит от едкой гари. Я не успеваю. Мы не успеваем.

Помоги мне! Помоги нам!

— Очнись, Скарлетт! Очнись! – не перестает кричать он.

Я протягиваю руку, надеясь, что он достаточно силен, чтобы вытащить меня. Чувствую его касание – осторожное, но твердое. Он шепчет слова ободрения, выводя меня сквозь адское пламя.

Когда я, наконец, прихожу в себя, его рука уже не сжимает мою. Вместо этого его яростно трясет какой-то хорошо одетый мужчину в костюме.

— Что ты сделал, Истон?! Что ты с ней сделал?!

Мне хочется закричать, чтобы он остановился. Что он причиняет ему боль. Но мой голос снова предательски заперт внутри – точь-в-точь как в ту ночь.

— Истон! Что ты, черт возьми, сделал?!

— НИЧЕГО! – орет он, выплевывая это слово прямо в лицо красивому мужчине.

Тот резко разворачивает его ко мне, тыча пальцем в мою сторону.

— И это, по-твоему, ничего?! Да?!

— Я ничего не делал! Клянусь!

Я хочу закричать, что он говорит правду. Да, он был груб, но не хотел причинить мне вред намеренно. Он не знал, что скрывается под моими длинными рукавами, что скрывается в моей израненной душе. Но мое тело не перестает дрожать, будто вот-вот разлетится на миллион кусочков.

— Ричард! Прекрати! Ты делаешь ему больно! – Наоми бросается между ними, отталкивая мужчину.

Сильные руки подхватывают меня, бережно прижимая к груди. Только сейчас я понимаю – все это время я лежала калачиком на полу, словно в припадке.

— Скарлетт? Ты в порядке? – спрашивает дядя с тревогой в голосе.

Точно с такой же, как тогда в больнице – его голос звучал так же, когда он объявил, что теперь мой опекун и забирает меня к себе. Тогда я тоже не могла вымолвить ни слова. Дни напролет я пребывала в оцепенении, думая, что мне становится лучше. Но одного прикосновения хватило, чтобы доказать обратное.

Одно невинное касание – и я снова в том пылающем доме.

Дрожа, я прижимаюсь к дяде, мой взгляд падает на мальчика, которого наказывают за мой срыв. Мать мягко успокаивает его, в то время как мужчина позади нее все еще пылает от ярости.

— Пойдем домой, – слышу я ее шепот.

Она оборачивается, чтобы извиниться перед моим дядей, и говорит, что вернется в другой раз, чтобы обсудить приют для бездомных, который они хотят построить на южной окраине города. После кратких прощаний все трое спускаются по церковным ступеням, и дядя говорит мне, что отвезет меня домой, где я буду в безопасности.

Но я вижу только Истона Прайса. Он оборачивается на пороге, прежде чем сесть в роскошный автомобиль, которого еще несколько минут назад здесь не было. Невозможно отрицать неприкрытую ненависть в его глазах, когда он бросает на меня последний взгляд.

Вечная ненависть и глубоко укоренившаяся печаль.

Так много печали, что я задыхаюсь от нее всю дорогу домой.

Я возвращаюсь в реальность, услышав шарканье ног вокруг. Воскресная служба закончилась, и мне даже не пришлось считать секунды, чтобы скоротать время.

Невольно я бросаю взгляд на скамью, где сидел Истон, и ненавижу разочарование, накатывающее на меня, когда его там не оказывается. Не знаю, почему я это чувствую. Никогда не знала. Пребывание под пристальным взглядом Истона выводит меня из равновесия, но я все равно этого жажду. Это стало чем-то, на что я могу положиться, и, хоть я пытаюсь отрицать это, мне будет не хватать его внимания, когда он найдет кого-то поинтереснее, чтобы терроризировать.

А этот день настанет.

Он найдет новую игрушку. Яркую, блестящую, ту, что заполнит ослепительным светом его пустоту.

И это буду не я.

Я опускаю плечи, подбираю ноты и вещи, чтобы пойти домой. И в тот момент, когда собираюсь выпрямиться, по моей шее разливается знакомое тепло. Я оглядываю церковь в поисках его источника.

Как ангел возмездия, Истон стоит в двойных дверях церки. В своем обычном черном одеянии, с опасным блеском в серебряных глазах, он усмехается, словно обещая, что еще вернется.

В какую игру ты играешь на этот раз, Истон, и как мне из нее вырваться?