Одержимость

7

Дэйн

— Где остальное? — вор тянет ко мне свою грязную руку, вымогая вторую половину денег, которые я все еще держу при себе.

Он не замечает, как скользит по лезвию ножа.

— Ты причинил ей боль, — говорю я мягко, почти дружелюбно. Голос звучит спокойно, почти лениво. Но внутри меня всё клокочет. Он не считывает угрозу в моих словах. Глупец.

Он вытирает потный лоб, размазывая грязь по лицу, и снова тянет руку, не понимая, насколько он близок к тому, чтобы больше никогда не поднять её. Отвращение проскальзывает в моей усмешке — и я даже не пытаюсь это скрыть.

Он должен был украсть её кошелёк. Всё. Просто и чисто. Она — девушка, которую нужно «спасти». А я — тот, кто появляется в нужный момент и подбирает её, когда весь мир рушится. Она бы посмотрела на меня иначе. Позволила бы мне войти в её жизнь, открыть для меня дверь — даже если из благодарности.

Но она всё испортила. Упрямо отказалась. Сжала губы, посмотрела на меня так, будто я — угроза. Она не позволила мне даже купить её картины.

Что-то тёмное зашевелилось внутри. Вены будто налились кипятком. Мышцы напряглись от нарастающей ярости.

— Она пыталась заблокировать мне выход, — бурчит вор, глаза бегают по мне, как у крысы в ловушке. Он ищет кошелек, будто надеется, что я забуду, где он. — Ты же знаешь, я не хотел попасться. У нас была сделка.

Я не двигаюсь.

— Сделка была простой, — медленно отвечаю. — Украсть. Не трогать. Не причинять вред. Но ты тронул её. Ты поцарапал её. Ты коснулся того, что мне принадлежит.

Воспоминание о её нежной коже, розовых царапинах на ладонях, мелькает в сознании. И всё темнеет. Красная дымка застилает зрение.

Я не сдерживаюсь.

Мой кулак врезается в его челюсть с такой силой, что звук хруста будто ударяет меня по ушам. Он отлетает назад, с глухим стуком падая на бетон. Грязь. Мусор. Он достоин этого.

Я подхожу ближе и с точностью хирурга врезаю носком ботинка в его живот. Он судорожно задыхается, и я с удовольствием наблюдаю, как из него выходит весь воздух. Еще один удар — по почкам. Завтра он будет мочиться кровью. Я знаю это. Я рассчитывал всё до миллиметра.

Он не может даже стонать — его горло сжато страхом, грудь не в состоянии втянуть воздух.

Я стою над ним. Дышу глубоко. Горло пульсирует, сердце колотится.

Что-то первобытное распускается во мне, как огонь. Это не просто ярость. Это восторг. Вкус власти на языке.

Я… живу.

Так, наверное, чувствовали себя гладиаторы. На арене. В крови и славе.

Я давно не позволял себе быть настоящим. Не с тех пор, как был ребёнком — когда родители впервые поняли, что со мной что-то не так.

Мама научила меня надевать маску. Прятать монстра.

Но сейчас… я — это я. Без фасада. Без лжи.

Мои ботинки скользят по крови и пыли, когда я бросаю ему свернутые купюры.

— Вот тебе плата, — бросаю я, не глядя. — Исчезни.

Я разворачиваюсь, не чувствуя ни капли жалости. Его уже не существует. Есть только она. Эбигейл.

Она отказалась от моего жеста. От моей помощи. От меня.

Это раздражает. Бесит. Возбуждает.

Я думаю о ней — о том, как она распрямила плечи, как смотрела на меня снизу вверх, будто могла мне перечить. Она стояла передо мной, как королева, даже с поцарапанными ладонями.

Это больше не просто любопытство. Это одержимость.

Она сильнее, чем я думал. Умнее. Опаснее.

Я хочу завоевать её. Не купить. Не убедить.

Подчинить.

Ярость отказывается уходить. Но под ней — похоть. Жесткая, пронзительная, разрывающая изнутри.

Мой разум горит её образом. А тело требует.

Я узнаю всё, что она прячет. Я сломаю каждую маску.

Я возьму её.

Целиком.