Однажды на Рождество

Глава 10

Хейвен

ХЕЙВЕН

Я слишком рано пришла.

СЭЙЛОР

Во сколько вы договорились встретиться?

ХЕЙВЕН

В семь.

СЭЙЛОР

Уже две минуты восьмого. Каким образом это рано?

ХЕЙВЕН

Потому что он опаздывает.

СЭЙЛОР

Ты побрила ноги?

ХЕЙВЕН

Конечно.

СЭЙЛОР

Давно пора.

ХЕЙВЕН

Заткнись.

СЭЙЛОР

Помада?

ХЕЙВЕН

Нет.

СЭЙЛОР

Умно, от нее все равно толку будет никакого, когда он накинется на тебя с поцелуями.

СЭЙЛОР

Горжусь тобой, Хейви. Ты наконец-то получишь *смайлик с баклажаном* *смайлик с брызгами воды*

ХЕЙВЕН

Заткнись.

СЭЙЛОР

Не думай об этом. Просто сделай это.

ХЕЙВЕН

Черт, он пришел, я пойду.

Вау.

Алекс входит через главный вход, и с первого взгляда понятно, что он здесь свой. В Аспене, моем городе, куда приезжают миллиардеры.

Слегка спрятавшись в тени, я наблюдаю, как он осматривает тускло освещенный бар, немногочисленных посетителей, сидящих в кабинках из темно-синего бархата с настольными лампами, стены, украшенные оленьими рогами, и персонал бара, одетый так, будто они весь день гнали самогон.

Каждая клеточка моего тела напрягается, и я сопротивляюсь желанию встать, чтобы он меня увидел, потому что хочу насладиться его видом. Насладиться им таким, какой он есть, в тех же темных джинсах, которые были на нем в прошлый раз, когда он заглядывал в музыкальный автомат, словно они были созданы для него и только для него, с подтянутой задницей.

Сегодня он надел темно-синий свитер крупной вязки, из-за которого его глаза кажутся невероятно голубыми, даже с того места, где я сижу. Стянув с себя шапку, он взъерошил волосы, придав им еще более растрепанный вид. И в этот момент мое тело напоминает мне, что я уже целовалась с этим парнем. Что я уже проводила пальцами по его волосам и точно знаю, какие они мягкие.

Он такой сексуальный.

Я в восторге от всего, что есть в Алексе… черт, я не знаю его фамилии. То есть я собираюсь заняться с кем-то сексом и не знаю его фамилии. А мне нужно для этого знать его фамилию?

В моей сумке жужжит телефон от очередного потока входящих сообщений от Сэйлор, но Алекс наконец-то замечает меня, и на его лице появляется ленивая улыбка, которая перечеркивает все мои сомнения по поводу того, стоило ли мне приходить сюда сегодня вечером.

Сейчас я даже не хочу здесь оставаться, чтобы выпить. Хочу сразу поехать ко мне домой и закончить то, что мы начали.

— Привет, — он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку.

И… у меня кружится голова от его близости, от его запаха, от прикосновения его прохладных губ к моей теплой коже. От предвкушения.

— Привет, — мне удается выдохнуть.

За столом, который я выбрала, стоят два ряда округлых бархатных сидений, каждое из которых достаточно большое, чтобы за ним могли удобно разместиться два или три человека. Я предполагала, что Алекс сядет напротив меня, но поняла, что съеживаюсь, когда он устраивается рядом со мной, положив одну большую руку на спинку сиденья.

Он поворачивается так, что оказывается вплотную ко мне, его ноги касаются моих, и мне становится трудно дышать. Он так близко, что я вижу светлые пряди в его щетине и едва заметные следы загара после катания на лыжах в последние несколько дней.

Он криво ухмыляется, осматриваясь вокруг.

— Мне здесь нравится. Ты точно описала это место. Действительно, темно и уютно. И народу здесь немного.

Я киваю, сдерживаясь, чтобы не прикусить губу, как я делаю, когда нервничаю.

— Да, мы с Сэйлор иногда приходим сюда, когда хотим сбежать от толпы в «Старом салуне».

— Сэйлор — это твоя подруга из пекарни? Которая много болтает?

— Да, которая много болтает, — моя улыбка становится шире. — Моя лучшая подруга. Мы выросли вместе. Она преподает в первом классе местной школы, но во время рождественских каникул подрабатывает в пекарне.

— Как конкурс? Много заявок? — спрашивает он, а затем поднимает указательный палец. — Подожди, сначала нам нужно выпить. Похоже, здесь готовят отличные коктейли. А потом я хочу услышать все о том, чего мне стоит ждать.

Алекс взмахивает рукой, и через тридцать секунд к ним подходит официант с меню.

— Хейвен, что будешь пить?

Я бы не отказалась от пива, потому что порции здесь щедрые, и я не хочу напиться так, чтобы меня пришлось нести домой. Но мне нужно снять напряжение, вызванное адреналином, который с такой силой бурлит в моем теле, что я уже дрожу.

В конце концов я в панике заказываю коктейль, от которого, как по опыту знаю, напьюсь сильнее всего.

— «Старомодный», пожалуйста.

Господи, Хейвен.

— Хороший выбор, сделайте два, — Алекс возвращает меню, даже не открывая его, и поворачивается ко мне. — Спасибо, что не выбрала гоголь-моголь. Итак, на чем мы остановились? Как прошел твой день?

— Народу сегодня было много, но в это время года всегда больше всего посетителей. Особенно из-за конкурса, — я смеюсь, когда Алекс морщится.

— Сколько домиков уже принесли?

— Около сотни. Завтра у нас будет еще больше работы, а в четверг начнется настоящий хаос. Все обычно оттягивают до последнего, чтобы кто-то не дай бог не увидел их задумку и попытался сжульничать, — я поднимаю глаза, когда официант возвращается с нашими напитками. — Спасибо.

Алекс берет оба стакана и протягивает один мне. Голубые глаза впиваются в мои, и, должно быть, из-за низкого содержания кислорода в горном воздухе мне становится трудно дышать.

— За конкурс и за самого красивого мэра Аспена, которого я когда-либо встречал.

Я чокаюсь с ним, мои щеки краснеют от его комплимента, и я делаю слишком большой глоток. Виски мгновенно обжигает мое горло.

— За конкурс.

Алекс громко смеется, его глаза весело блестят, а язык скользит по идеальным белым зубам.

— Если бы кто-то сказал мне, что я буду участвовать в самом конкурентном кулинарном конкурсе в мире, я бы подумал, что речь идет о «The Great British Bake Off».

— О нет, у нас гораздо больше конкурентов, — я хихикаю и ставлю стакан на стол. — В этом году конкуренция намного выше.

— Ничего страшного, у меня есть преимущество.

Я приподнимаю брови.

— О, думаешь?

Он протягивает руку, убирает мои волосы с плеч и накручивает их на указательный палец. Мое сердце замирает.

— Я с самого начала это знал.

— И не расскажешь мне, что это за преимущество такое?

— Не-а.

Прежде чем я успеваю что-то сделать, он притягивает меня к себе и целует. Мягкие губы прижимаются к моим, а его язык скользит по моим губам, пока я не приоткрываю рот. На одно мгновение он просовывает язык внутрь и отстраняется, но не раньше, чем издает низкий стон, который отзывается в каждой клеточке моего тела. Я крепче скрещиваю ноги и сжимаю их.

— Прости, никак не смог сдержаться.

— Надеюсь, ты не думаешь, что, целуясь со мной, сможешь обеспечить себе победу.

Он качает головой.

— Нет, я и так выиграю. Однако тебе стоит подготовиться к тому моменту, когда меня коронуют победителем.

— Неужели?

Подняв прядь волос, все еще накрученную на его палец, он прижимается к ней носом и глубоко вдыхает.

— Да. Победа — мощный афродизиак. Тебе стоит об этом помнить.

— Постараюсь. Не могу сказать, что со мной такое раньше случалось, но буду начеку.

— Хм, — его лицо озаряется весельем. — Но раньше ты не сталкивалась с этими ямочками, — он берет меня за руку, вытягивает мой палец и проводит им по своей мягкой щетине, прямо над глубокой впадинкой на щеке. — Или с английским акцентом.

— Чистая правда, — я в последний раз прикасаюсь к нему и опускаю руку, но Алекс не хочет меня отпускать. Вместо этого он переплетает свои пальцы с моими.

Тепло его перстня с печаткой на мизинце проникает под мою кожу. Присмотревшись, я замечаю, что оно немного потертое — значит его часто носили и редко снимали. На нем выгравирован герб с изображением ангела рядом с деревом, под которым написаны крошечные буквы… слово на языке, которого я не понимаю.

— Это герб моей семьи, — тихо говорит Алекс, и я поднимаю глаза и вижу, что он смотрит на меня. — Херувим — символ моей семьи. А внизу написано amor principum, что означает «любовь — это начало».

— О, как мило, — отвечаю я, делая большой глоток своего коктейля, потому что не знаю, что еще сказать, и начинаю понимать, что Алекс не похож ни на кого из тех мужчин, с кем я до этого встречалась.

Не то чтобы я раньше общалась с кем-то с фамильным гербом — я даже не совсем понимаю, что такое фамильный герб, — разве что это что-то вроде причудливого клейма, которое мы ставим на скот, хотя у меня это ассоциируется скорее со стариками.

Но Алекс не старик.

Он примерно моего возраста.

И он стильный и сексуальный. Очень сексуальный.

— И чем ты занимаешься в Англии, когда не строишь пряничные домики?

Он тихо усмехается и слегка откидывается на спинку кресла.

— Работаю с Лэндо, моим старшим братом. У нас семейный бизнес… есть земля — сельскохозяйственные угодья, — а это большой труд и все такое…

Я слегка хмурюсь. Алекс не похож ни на одного из моих знакомых фермеров. Кто целыми днями копается в грязи, спасая коров, таская бревна и тюки сена или выкапывая корни. Возможно, в Англии другой тип ведения сельского хозяйства.

— Что именно вы делаете?

— Мы делаем упор на устойчивое сельское хозяйство и начали процесс восстановления дикой природы на части наших земель. Восстанавливаем экосистемы… и тому подобное, — он пожимает плечами, давая понять, что не хочет вдаваться в подробности, но мне этого мало. Я хочу знать, как конкретно они это делают. Экосистемное земледелие — это основа моего бизнеса по выращиванию елок, и именно в этом направлении я хочу, чтобы развивалось «Ранчо Уайлдер».

— Близнецы тоже работают с вами?

— Боже, упаси господи, — смеется он, качая головой. — Думаю, мы бы поубивали друг друга. По крайней мере, Майлз. Хендрикс — ветеринар, а Майлз играет в поло.

Я удивленно поднимаю брови.

— В поло?

— Да. Ну, знаешь… что-то вроде крикета верхом на лошади, — он забавно морщит губы.

— Не думаю, что знаю, что такое крикет, но знаю, что такое поло. Здесь есть клуб. Но ты имеешь в виду, что это его работа? Он настолько хорош?

— Да. Очень. Играет за сборную Англии, — Алекс глубокомысленно кивает. — Вообще-то, мы сегодня ходили в ваш поло-клуб. Майлз играет там завтра и в четверг на турнире по снежному поло, — он улыбается, в его глазах загораются озорные огоньки. — Ты должна пойти со мной.

Я вздыхаю. В очередной раз моя жизнь мешает мне хорошо провести время.

— Я не могу, мне нужно работать.

— Ах да, я на секунду забыл, что ты мэр Аспена. И должна позаботиться о том, чтобы все твои подданные были довольны, — дразнит он, покачивая пальцем. — Теперь твоя очередь… чем ты занимаешься, когда не продаешь рождественские елки и не управляешь городом?

Я задумываюсь, что же мне ему ответить? Потому что сейчас я делаю все, на что вообще способна.

— Наверное… — я делаю глубокий вдох. — Я не так уж сильно отличаюсь от вас. У меня есть небольшое ранчо в национальном заповеднике у подножия горы. Семейное ранчо. Там елки готовят к Рождеству. А весной и летом я сажаю новые саженцы. Новые деревья растут несколько лет, но мы всегда занимались именно этим.

— У вас тоже семейный бизнес?

— Эм… ну, раньше был. Теперь я одна.

Алекс медленно моргает.

— Это слишком много работы для одного человека.

Я беру свой стакан и делаю глоток, чтобы немного подумать о том, к чему ведет этот разговор.

— Возможно. Но мне помогают… и этой весной я планирую создать место для йога-ретритов на участке своей земли с видом на долину. Там очень красиво. Первый ретрит состоится этим летом. Приедет целая группа с инструктором по йоге.

— Звучит интересно, моя сестра постоянно пытается приобщить меня к йоге. Возможно, я даже запишусь, и у тебя наконец получится сделать то, что не смогла она, — он усмехается и делает большой глоток коктейля. — Так это ранчо твоих родителей, их бизнес?

Я тереблю невидимую нитку на своих джинсах. Мы так приятно проводим время, и впервые я сижу с кем-то, кто не знает моей истории и не был знаком с моими родителями, и я просто я. Хейвен. Не та девушка, которая бегает по городу с подработки на подработку и которую все знают и жалеют, потому что она совсем одна и пытается сохранить бизнес своих родителей. И я не хочу портить это настроение, но, глядя в терпеливое и ожидающее лицо Алекса, я чувствую вину за то, что не хочу говорить о них.

— Да. Так и было, но… эм, они умерли некоторое время назад. Сначала мама. А через несколько лет и папа. Так что теперь оно мое, и за ним слежу я. Продолжаю дело, которое они начали. Магазин тоже принадлежал им, его открыла мама. Они любили Рождество, а мама любила украшать к праздникам дом. Знаю, это немного странно, но она была так этим одержима, что я продолжаю эту традицию.

Наступает тишина, и я наконец заставляю себя посмотреть на Алекса, молясь, чтобы на его лице не было того выражения непонимания, что сказать, когда люди слышат о смерти моих родителей.

И его нет. Даже хуже. Алекс смотрит на меня не моргая, его лицо застыло от шока. В глазах блестят слезы.

Черт. Я так и знала. Знала, что все испорчу.

И он молчит, потому что не знает, что сказать, а я собираюсь отшутиться, болтая о том, что все в порядке, потому что это точно лучше, чем неловкое молчание и выражение его лица.

— Хейвен… боже. Мне так невероятно жаль это слышать. Я знаю, как… — он отводит взгляд и замолкает.

Я хочу взять свои слова обратно, но прежде чем успеваю это сделать, он снова поворачивается ко мне, и его глаза снова сияют привычным ярко-голубым светом.

— Нет… знаешь что? Мы должны выпить за твоих родителей, ведь они вырастили чертовски крутую дочь. Она мэр Аспена в конце концов.

Каким-то образом Алексу удается выразить это лучше, чем кому-либо другому. Неловкость исчезает, и не успеваю я опомниться, как появляется официант.

Алекс водит пальцем по столу.

— Мы закажем еще по одному коктейлю и бутылку «Дом Периньон» 2012 года, — он поворачивается ко мне с улыбкой, от которой щемит в груди. — Это хорошая классика, чтобы выпить за родителей.

Без понятия, что это вообще такое. Я никогда не пила шампанское за тысячу долларов, не говоря уже о том, чтобы пить его за родителей. Где-то вдалеке я слышу, как папа говорит, что предпочел бы пиво, а мама просит его замолчать.

К тому времени, как возвращается официант, Алекс, клянусь, сидит ближе ко мне, чем пять минут назад. Даже когда наклоняется, чтобы взять шампанское и открыть его самому, его колено задевает мое. Я не смогла в полной мере оценить его навыки прошлой ночью, когда он помогал мне за барной стойкой, но то, как он вытаскивает пробку из бутылки, демонстрируя свои накаченные руки и вздувшиеся вены, бегущие по предплечью, заставляет меня прикусить губу.

Не знаю, как ему это удается, но меня никогда раньше не возбуждало то, как кто-то наливает мне напиток.

— Спасибо, — умудряюсь сказать я без тени странности в голосе, и беру у него стакан.

Алекс ставит бутылку обратно в ведерко со льдом и придвигается ближе. От его улыбки у меня внутри поднимается температура еще на градус. Меня так и подмывает взять один из этих кубиков льда и провести им по шее.

— Не за что. А теперь расскажи, как звали твоих родителей?

— Уайатт и Джин.

Он поднимает свой стакан.

— За Уайатта, Джин и мэра Аспена, — пауза, а затем: — И за победу в конкурсе пряничных домиков.

— За победу в конкурсе пряничных домиков, — отвечаю я, хихикая.

Алекс делает глоток шампанского и ставит бокал на стол.

— Итак, что же есть дома у Королевы рождественских елок? Оставляешь самые лучшие себе?

Я хотела ответить, но отвлеклась, когда Алекс снова стал наматывать прядь моих волос на палец.

— Дай угадаю — какая-нибудь елка, на которой ничего не сочетается. Где все украшения повешены как попало, но у каждого из них есть своя история, — он мягко улыбается, а затем его глаза сужаются от любопытства. — Огоньки на гирлянде беспорядочно мигают разными цветами, спрятанные среди веток. Готов поспорить, у тебя стоит по одной елке в каждой комнате. От самой большой к самой маленькой.

Я пытаюсь скрыть свое веселье, но в то же время задаюсь вопросом, не настолько ли я очевидна, раз он так точно все описал. За исключением разноцветных гирлянд. У меня они просто белые. Как любила мама.

— И, — продолжает он, и в его голосе слышится насмешка. — Я также готов поспорить даже на деньги, что у тебя снаружи стоит огромный Дед Мороз с санями… Не-е-ет. Стоп. На крыше, да? — он вглядывается в мое лицо, где у меня дергается губа. — Боже, я прав! И по сторонам от входной дверь стоят щелкунчики.

Я так сильно сжимаю губы, что становится почти больно.

Он ахает и указывает на меня пальцем:

— У тебя что, один из этих домов, которые мимо проходящие люди фотографируют из-за обилия украшений, да?

— Эй, если это приносит людям радость, то почему нет? — наконец говорю я.

Алекс громко и раскатисто смеется. Его смех заразителен, искренен, и вскоре я смеюсь так же громко, как и он. Только не зажмуриваюсь. Не могу отвести взгляд от его лица, от глубоких морщин вокруг глаз, от того, как его широкий рот открывается, почти скрывая мягкую дугу Купидона над верхней губой, а ямочки на щеках становятся еще заметнее под густой щетиной.

И тут наш смех как будто стихает. Но напряжение между нами — электричество, которое не отпускает ни одного из нас и не дает отвести взгляд, — нарастает вместе с моим пульсом.

Ярко-голубые глаза Алекса опускаются и темнеют, когда я провожу языком по нижней губе.

— Черт, ты мне нравишься, — бормочет он прямо перед тем, как его губы обрушиваются на мои.

Один коктейль и полбокала шампанского, возможно, ударили мне в голову, но даже без них я все равно испытала бы искушение повалить его на диван и оседлать. И все это от одного томного прикосновения его теплого языка к моему.

Пальцы, вцепившиеся в мои волосы, теперь скользят вверх, к основанию моей шеи, когда он крепко держит меня, его язык двигается именно в том темпе, в котором, как я могу представить, двигался бы его член внутри меня, почти дразня, как закуска к тому, что нас ждет дальше.

Он так хорошо целуется, что я почти забываю, что мы не одни.

Вторая рука Алекса лежит на внутренней стороне моего бедра и не двигается, но давление его пальцев мучает меня, и я стону ему в рот. Это хриплый и болезненный стон, не оставляющий простора для воображения. Он отстраняется, и на его губах играет самодовольная улыбка. Абсолютно позволительный ему эгоизм.

Ладонь, лежащая у меня между ног, все еще не двигается, пока он поворачивается, чтобы дотянуться другой рукой до своего бокала.

— У нас неплохо получается, — он смеется, и я склонна с ним согласиться.

Следующие два часа проходят еще лучше. Мы почти не дышим.

В перерывах между разговорами о пряничных домиках и рождественских елках, катании на лыжах и наших любимых временах года — у него это лето, а у меня, разумеется, Рождество — мы целуемся и смеемся. За этот вечер я смеялась больше, чем за все последние годы.

Мы только и делали, что разговаривали, смеялись и целовались. Целовались до тех пор, пока не стало очевидно, что нам нужно переместиться куда-нибудь в другое место, потому что я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Алекс… — в полустоне произношу я, прижавшись к его губам, отчаянно не желая разрывать эту связь, но больше не могу сдерживаться. Еще одно прикосновение его руки к моему бедру или еще одно неторопливое движение его языка — и нас арестуют за неподобающее поведение в общественном месте.

Он отстраняется и вглядывается в мое лицо.

— Поедем к тебе?

Я уже беру сумку и собираюсь встать.

— Да.

Двадцать минут спустя мы вваливаемся ко мне домой, не размыкая губ.

То, что возникло между нами за последние несколько дней, вот-вот взорвется.

Я слишком часто ловила себя на мысли о том, каково было бы постоянно находиться рядом с кем-то вроде Алекса.

Но Алекс — это интрижка на одну ночь.

Сегодняшний вечер не о том, чтобы думать. А о том, чтобы делать. И быть.

— Я хотел трахнуть тебя с тех пор, как ты спасла меня от рождественской музыки, — бормочет он мне в губы, пока я ищу на стене выключатель.

Он точно был где-то здесь.

Боже.

Яркий свет ослепляет глаза.

Я снова нажимаю на выключатель, и нас окутывает полумрак и мерцание огней рождественской елки в главной комнате. Входная дверь захлопывается, и большое тело Алекса прижимает меня к ней.

— Потому что я спасла тебя от рождественской музыки? — я издаю тихий стон, потому что его губы касаются моей шеи, а руки забираются мне под рубашку и ловко расстегивают бюстгальтер с мастерством человека, который делал это сотню раз. Даже у меня не всегда получается расстегнуть его с первого раза, а ведь это мой бюстгальтер.

Этот парень — профессионал.

— Да, в основном. Но еще и потому, что у тебя потрясающая грудь и задница, которой стоит поклоняться.

Боже, его акцента достаточно, чтобы возбудить меня, если это еще не произошло. К черту прелюдию.

— Скажи «задница» еще раз, — стону я в ответ. — Из твоих уст это так непристойно звучит.

— Неужели? Тебе нравятся непристойности?

— Мне…

— Задница, — шепчет он мне на ухо, прикусывая мочку.

Подняв мои руки над головой, он стаскивает с меня рубашку. Я всегда немного стеснялась размера своей груди, но она свободно покачивается, и я смотрю на Алекса, который пялится на меня с неподдельным вожделением.

Он протягивает руку и по очереди покручивает соски между пальцев.

— Ох, черт… — его пристальный взгляд поднимается к моему и возвращается туда, где его большой палец проводит по моему твердому соску. — Хейвен, они просто невероятны.

Из глубины моего существа вырывается стон. Все мое тело гудит от возбуждения. Мой мозг перегружен ощущениями, я заворожена тем, что делают его пальцы.

И когда ему уже недостаточно просто прикасаться к ним, он опускает голову и обхватывает языком набухший бутон.

Его губы, кажется, живут своей жизнью, блуждая по моей груди, по очереди захватывая то один сосок, то другой, оставляя за собой горячий блестящий след из слюны и мурашки. Его ладони скользят по моим бокам к поясу джинсов, и я едва успеваю перевести дыхание, как он уже расстегивает их и опускается передо мной на колени.

Стянув их ровно настолько, чтобы стали видны мои трусики, он смотрит мне в глаза, словно спрашивая разрешения, прежде чем зайти дальше.

Я не успеваю кивнуть. Вместо этого запускаю пальцы в его волосы и почти впечатываю его в себя, что кажется гораздо более вежливым, чем тыкаться ему пахом в лицо. Но так или иначе, если в ближайшие тридцать секунд этот мужчина не прижмется языком к моему клитору, я закричу. И не в хорошем смысле.

Алекса не нужно уговаривать. Он усмехается, и через мгновение мои джинсы и трусики оказываются у меня на бедрах. Он откидывается назад и смотрит на меня, его пальцы скользят по месту, где смыкаются мои бедра, и когда он вынимает их, они блестят от следов моей влаги, накопившейся за три часа ожидания.

Я ни капли не смущаюсь того, что почти обнажена, пока он раздвигает мои ноги так широко, как только может, а я едва могу пошевелиться; или от того, что он так близко ко мне, что я чувствую его горячее дыхание на своей киске. Вместо этого я извиваюсь от отчаянной потребности в ласке, запертая в тюрьме из собственных джин.

Он же неподвижно сидит на месте.

— О, Хейвен, ты вся мокрая. Чертовски мокрая.

Его голос такой низкий и хриплый, что это еще больше меня заводит. Я чувствую, как из меня вытекает возбуждение. А когда пытаюсь взять дело в свои руки и приблизиться к его лицу, он отстраняется.

Я едва не прокусила нижнюю губу.

— Нет. Дай мне насладиться тобой. Давно я не видел такой идеальной киски.

Мой вид тоже неплох: Алекс стоит на коленях, его густые темно-каштановые волосы перебирают мои пальцы, а мой пах находится в нескольких сантиметрах от его рта, пока я жду, когда он наклонится и попробует меня на вкус.

Никогда бы за миллион лет я не подумала, что мы окажемся в такой ситуации после того, как увидела его у музыкального автомата.

Я чуть не плачу от желания. Можно ли умереть от предвкушения? Господи, помоги мне.

— Алекс, пожалуйста…

Он смотрит на меня затуманенным взглядом из-под полуопущенных век, его губы изгибаются в дьявольской ухмылке, но он ничего не говорит, а просто наклоняется и наконец зарывается лицом у меня между ног.

— Я был прав. У тебя действительно сладкая киска, — бормочет он и приступает к делу.

— О… боже… чеееерт.

Моя голова откидывается на дверь с глухим звуком, который я едва замечаю. Все, на чем я могу сосредоточиться, — это горячий язык Алекса, скользящий по моему входу снова и снова. С каждым движением огонь, который нарастал с тех пор, как я встретила его, разгорается еще больше. Все заканчивается на удивление быстро.

К тому времени, как он хватает мой клитор и мои ноги почти подкашиваются, я уже на грани срыва. Только его большие руки, сжимающие мои бедра, не дают мне упасть.

— Алекс… да, там… вот так.

— Ты такая чертовски горячая, Хейвен… и невероятная на вкус… — он делает еще одно длинное движение языком. Мои бедра так сильно дрожат в его крепких руках, что я уверена: следы от его ладоней продержатся на моей коже как минимум несколько дней. — Ты сейчас кончишь для меня, а я буду смотреть.

Это длилось всего десять секунд, но я до сих пор не понимаю, как мне удалось продержаться так долго.

Возможно, коктейль и полбутылки шампанского притупили мои чувства. И я могу думать только о том, что слава богу, что они это сделали, потому что без них я бы точно не выдержала. Я так близка к краю, что у меня наворачиваются слезы. Мне нужно это освобождение больше, чем что-либо другое в моей жизни.

Его пальцы заменяют язык, проникая в меня, а большой сильно надавливает на клитор. У меня чуть глаза на лоб не лезут, но я умудряюсь сфокусировать свой взгляд и смотрю вниз. Он наблюдает за мной, и на его лице расплывается ухмылка, пока он облизывает свои губы.

Я вспоминаю передачи о дикой природе: он — хищник, который вот-вот сожрет свою жертву.

Вот кто я. Жертва. Я мертва. Умерла.

Еще одно точное движение его большого пальца, и я кончаю, пока его пальцы продолжают двигаться внутри меня. Я никогда не испытывала ничего подобного. Я годами доводила себя до оргазма, а в перерывах у меня было несколько неудачных попыток заняться сексом, но я никогда не испытывала ничего подобного… неумолимую волну, которая захлестывает меня и набирает силу, готовая разорвать меня изнутри.

Это не оргазм. Это экзорцизм.

Даже мой голос покинул меня. Я могу лишь прохрипеть его имя.

Прежде чем мое сердце успевает сделать еще один неровный удар, его губы оказываются на моих, а язык погружается в мой рот. Ощущать себя на его губах — самое горячее ощущение, что я испытывала в своей жизни.

Но момент нарушается, когда мы понимаем, что я все еще в джинсах, которые он спустил на мои бедра.

— Давай снимем их, хорошо? — он смеется, но прежде чем я успеваю высвободиться, он поднимает меня в воздух, проносит через всю гостиную и опускает на диван рядом с рождественской елкой.

Через тридцать секунд мои джинсы оказываются на плече Алекса, а я лежу перед ним совершенно голая.

Он проводит рукой по лицу, и его перстень с печаткой сверкает в свете рождественской елки.

— Ты лучше, чем я мог себе представить.

— Все четыре дня? — хихикаю я и прикрываю рот рукой, потому что за этим сразу следует икота.

Он тянется назад и стягивает с себя свитер.

— Точно. Четыре дня я не думал ни о чем, кроме того, что сделаю с тобой, когда ты будешь лежать передо мной голая.

Я моргаю, пытаясь немного протрезветь. Это не может быть правдой. Просто не может. Я пытаюсь считать, но сбиваюсь. Чему там равен квинтиллион? Потому что именно столько мышц я вижу.

То есть… не думаю, что даже другие англичане, как он, могут с ним сравниться, не говоря уже об американцах. И это не алкоголь во мне говорит. Этот парень — настоящий, сертифицированный Бог. Рождественское чудо.

— И что ты хочешь со мной сделать… — неожиданно даже для себя самой выпаливаю я.

Он опускает взгляд, медленно скользя им по каждому сантиметру моего тела, отчего оно распаляется еще сильнее, пока он расстегивает ремень и сбрасывает свои ботинки.

— Сначала… — он приподнимает бровь. — Я бы встал перед тобой на колени и ласкал тебя так, словно ты мой последний ужин. Ласкал твой клитор языком, слизывая каждую каплю твоего возбуждения, пока мои пальцы двигались внутри тебя, а ты не начала бы умолять меня остановиться… — он стягивает джинсы со своих бедер, зацепив большими пальцами трусы-боксеры, и позволяет им упасть. — И, кажется, я справился.

Его член высвобождается. Головка блестит. Он твердый как камень. И огромный.

Боже мой.

Я пытаюсь отодвинуться на диване, как будто мне нужно освободить для него место, но он хватает меня за ногу и притягивает обратно.

— Не волнуйся, он поместится в тебе.

Он полон самодовольства, когда тянется за презервативом, который достал из кармана джинсов, и я не могу понять, вобуждена ли я или боюсь того, что будет дальше.

Я открываю рот, наблюдая за тем, как он надевает презерватив. Он опускается на колени рядом со мной на диване и наклоняется вперед, нежно обхватив мой подбородок пальцами.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, слегка оттягивая ее, и мне хочется, чтобы он делал это с кое-какой другой губой.

— С того самого дня, как ты накрасила губы красной помадой, я мечтал о том, чтобы они обхватили мой член. А я буду смотреть, как ты принимаешь меня, пока я не ударюсь о твою глотку, кончая тебе в рот и чувствуя, как ты проглатываешь мою сперму.

Прошло меньше пяти минут с тех пор, как я испытала умопомрачительный оргазм, а мне уже нужно больше. Все мое тело дрожит, отчаянно нуждаясь в его прикосновениях.

— Я хочу видеть, как твоя киска растягивается вокруг моего члена, когда я буду входить в тебя, — его руки скользят по моему телу, вниз по икрам.

Только когда я вздрагиваю, я вспоминаю, что причина, по которой я надела джинсы этим вечером, связана с порезом от бритвы на внутренней стороне бедра, из-за которого я содрала кожу.

— Черт. Как ты это сделала? — Алекс целует то место, где кожа еще не зажила.

— Брила ноги.

— Ах. Бедняжка Хейвен, — он проводит руками по моему голому бедру, раздвигает мои ноги и опускается на колени. — Давай сделаем так, чтобы тебе стало лучше.

Он проводит кончиком члена по моему входу. Нежно водит им туда-сюда вокруг моего клитора.

И это последнее нежное движение.

Один длинный толчок — и он внутри меня. Полностью.

Меня пронзает сильная судорога. Тело выгибается, когда он выходит из меня и снова входит со стоном, который отдается во всем моем теле. Я так наполнена. Не могу дышать, не могу сосредоточиться.

Я не могу вместить его в себя.

И чувствую его повсюду.

Это слишком, но в то же время недостаточно.

— Блять… ты только посмотри на себя, — от тембра его голоса по моей коже пробегают мурашки. — Принимаешь мой член… как будто ты для него и рождена.

Я выгибаюсь, и Алекс прижимается своим ртом к моему, его язык вторит каждому длинному движению его бедер, пока я не начинаю умолять его остановиться. Я не ровня этому парню. У меня почти не осталось сил.

Затем я чувствую пустоту, мне не хватает тяжести его тела, его объятий, но это длится всего секунду, пока он поднимает меня за задницу и закидывает мои бедра себе на плечи. Я снова в ловушке, на этот раз из-за крупного тела Алекса, когда он наклоняется вперед и входит в меня.

И я теряю себя.

— Алекс… я… о боже. Я б-б-близко.

— Да… Хейвен. Блять. Дай мне почувствовать это, — рычит он. — Дай мне почувствовать, как ты сжимаешь мой член.

И я кончаю. Как и он. Следуя за мной со стоном, который мог бы пристыдить звук грома, он падает рядом со мной на диван.

Я вдыхаю в себя столько воздуха, сколько способна за один раз.

— Святое… дерьмо.

— Дай мне пару минут, — он выдыхает. — И мы продолжим.

Мы трахались на диване, на полу в моей гостиной, на кухонном столе, после того как я пошла за водой, опасаясь обезвоживания, и Алекс последовал за мной, и я почти уверена, что у него на спине остались следы от лестницы, когда он посадил меня к себе на колени, и я испытала шестой по счету оргазм.

Теперь я сплю. Пребываю в полубессознательном, туманном, слегка пьяном состоянии, когда чувствую, что рядом со мной кто-то шевелится. Теплая рука, обнимавшая меня, исчезает. Я поворачиваюсь и вижу, как Алекс стоит на коленях на деревянном полу и ищет свои джинсы. Приподнявшись на локтях, насколько это возможно, я наблюдаю, как он надевает боксеры.

Мы не обсуждали, что он переночует у меня, и, честно говоря, не знаю, что должна сделать. Я даже не знаю, который сейчас час. Но понимаю, что слишком устала, чтобы связно мыслить, в том числе о нормах поведения после секса на одну ночь, но когда Алекс надевает ботинки, думаю, свое решение он уже принял.

— Уходишь?

— Мне нужно рано вставать, — он наклоняется, чтобы поцеловать меня. На его губах все еще чувствуется мой вкус, и мне хочется притянуть его обратно для еще одного поцелуя. — Увидимся, мэр Аспена. Было весело.

Я думаю, не продолжить ли мне спать на полу, потому что не уверена, что в моем теле еще остались силы, не говоря уже о костях. Но в конце концов я встаю, заставляю себя подняться по лестнице и падаю на кровать.