Однажды на Рождество

Глава 16

Александер

— Знаете что? Я не полечу с вами. Останусь еще на день. Увидимся в понедельник, — выпаливаю я, прежде чем успею снова передумать.

Лэндо замирает, положив руку на дверцу машины, и на его лице медленно расплывается улыбка.

— Хочешь, пришлю за тобой самолет?

Я качаю головой.

— Нет, утром полечу рейсом «British Airways». Просто попроси Джеймса, чтобы кто-нибудь встретил меня в Хитроу, хорошо?

— Конечно, — он хлопает меня по спине, пока Майлз бросает пару сумок в багажник и аккуратно укладывает сверху свой сноуборд. — Делай, что должен. Но прежде чем мы уедем, спасибо тебе за эту неделю. Без тебя я бы не справился.

— Мы неплохо повеселились, да? Уже готов вернуться домой и предстать перед судом?

— Кэролайн и Джереми?

— Нет. Мама ищет тебе новую жену, — у меня вырывается смешок.

Лэндо качает головой.

— Боже. Мы все знаем, что быть одиноким — мое будущее. У меня нет намерения заводить новые отношения. Этот урок я усвоил.

— Можно, я буду рядом, когда ты ей об этом скажешь?

— Если хочешь. Это меньшее, что я могу сделать после этой недели, — Лэндо заключает меня в объятия и целует в щеку. — Увидимся в понедельник. Возможно, я сам заеду за тобой, если тебе повезет.

— Как одного из ваших скромных подданных, Ваша Светлость? Это большая честь для меня, — я усмехаюсь. — И чтобы встретил меня в зале прилета с плакатом с надписью «Добро пожаловать домой».

— Я подумаю, — смеется он и, обняв меня в последний раз, садится в машину.

Я жду, пока остальные лыжи, багаж и две статуи щелкунчика в натуральную величину погрузят во вторую машину.

— Ты правда останешься? — спрашивает Хендрикс, держа в руках пакет с булочками с корицей, которые мы ранее купили. Мне очень хочется попросить его оставить мне пару штук. Но я могу позже купить их себе сам.

— Да. Передай Максу, что его любимый дядя навестит его в понедельник.

— Черт возьми, — отвечает он, качая головой, и садится в машину рядом с Лэндо.

У меня складывается впечатление, что никто из них не удивлен моим решением. Тем более когда Майлз обнимает меня крепче, чем Лэндо.

— Я горжусь тобой, брат. И спасибо, что дал мне выиграть. В следующий раз, когда будем играть в «Снэп», я позабочусь о том, чтобы ты выиграл.

— Что?

— Лэндо отдал мне свою очередь.

— Вы поспорили, что я останусь? — в замешательстве спрашиваю я.

— Конечно. Я убедил герцога поспорить на первый ход, раз уж он проиграл на этой неделе.

— Ты неплохо справился, — кричит голос из машины, но я все еще пытаюсь осмыслить этот разговор.

— Подождите. Я только сегодня утром решил…

— Нет. Ты принял решение еще в тот день в магазине елочных игрушек, — он гладит меня по лицу, его улыбка не сходит с лица. — Я слишком хорошо знаю тебя, старший братец. Не все созданы для случайного секса, и это нормально. Здесь нечего стыдиться.

— Мне и не стыдно. Что…

— Просто говорю, что иметь чувства — это нормально, — он пожимает плечами. — Что касается меня, то я люблю непринужденность. Но ты…

— Майлз, садись уже в машину, — перебивает его Хендрикс, прежде чем Майлз успевает закончить предложение.

Подмигнув и отсалютовав с преувеличенным энтузиазмом, он садится на заднее сиденье рядом с Хендриксом, и двигатель заводится.

Я делаю глубокий вдох. У меня нет тех чувств, о которых он говорит. Таких чувств. Я остаюсь, потому что мне не обязательно быть дома раньше понедельника. Вот и все. О, и еще потому, что мне нужно попрощаться с Хейвен как следует. Я не могу оставить ее с тем жалким подобием прощания.

— Увидимся, ребята, через два дня, — я захлопываю дверь и стучу по крыше машины.

Проходит несколько минут, прежде чем они уезжают — после того, как Майлз забегает обратно в дом, потому что ему приспичило в туалет, — и я смотрю, как автомобиль выезжают за ворота.

Едва они сворачивают с подъездной дорожки, я бегу в душ.

Час спустя я уже во второй раз за сегодня стою у входа в пекарню.

Удивительно, как быстро они привели все в порядок: убрали временные стенды, и ужасная группа больше не оглушает всех своей неузнаваемой рождественской музыкой. Конкурс окончен, и снаружи не толпятся тысячи людей, ожидающих, кто же победил. На улице относительно пусто, если не считать нескольких покупателей, заходящих в другие магазины по пути.

Наступают сумерки, и теперь легче разглядеть внутри Хейвен и Сэйлор. Я вижу их через окно, они смеются, протирая прилавки. Лицо Хейвен озаряет улыбка, и я знаю, что под фартуком у нее трясется грудь от смеха. Мне хочется посмотреть еще немного, просто чтобы запомнить этот момент, но только потому, что мне нравится видеть, как она смеется.

Я слежу за тем, как смеется какая-то девушка. Господи, хорошо, что Майлз не слышит мои мысли.

Не знаю, что со мной случилось на этой неделе. Дело не только в сексе — ладно, может, и в нем, — но вряд ли из-за секса я бы пропустил свой рейс домой. От этого забыть ее легче не станет. Совсем наоборот. И все же я здесь. Майлз уже слишком много раз на этой неделе был прав, чтобы не ошибиться еще и по поводу моих чувств. Поэтому я отгоняю эту мысль.

Но, очевидно, потому что Майлз — это Майлз, в ту же секунду у меня вибрирует телефон.

Это фотография коробки презервативов.

МАЙЛЗ

Оставил подарок на твоей кровати. Разверни его и наслаждайся, старший брат. Люблю тебя.

И с этими словами я спешу в пекарню, а Сэйлор исчезает на кухне.

— Мы закрыты, — объявляет Хейвен, не поднимая головы от нижней полки, которую убирает. — Завтра снова откроемся в семь.

— Я подумал, что ты, возможно, захочешь провести еще один вечер с главным победителем конкурса пряничных домиков.

Она замирает и медленно поворачивается, поднимая подбородок, и ее зеленые глаза встречаются с моими.

— Ч-что ты здесь делаешь?

Я пожимаю плечами.

— Наверное, хотел провести с тобой еще одну ночь.

— Ты остался в Аспене?

Я киваю.

— Похоже, что да.

Она осматривает меня, прежде чем ее глаза снова встречаются с моими.

— Один?

— Один, — я ухмыляюсь. — Так что мне нужно, чтобы ты составила мне компанию. Не хочу бродить по дому в одиночестве.

Мы оба поворачиваемся к кухонным дверям, которые распахиваются, и в них входит Сэйлор. Она замирает на месте, заметив меня, и хмурит брови.

— Эй, это же твой английский маффин. Я думала, ты уехал.

— Нет.

— Да я и сама вижу.

Я оглядываюсь на Хейвен.

— Что скажешь? Не хочешь составить мне компанию?

Она прикусывает нижнюю губу, размышляя над моим предложением. Но лишь для виду. По тому, как расширились ее зрачки, когда она увидела меня, я понял, что так или иначе мы проведем эту ночь вместе.

— Эм, Сэй… ты не против, если я уйду?

Сэйлор широко улыбается.

— Эй, я всю неделю молилась, чтобы ты спросила меня об этом.

— Ты не молишься.

— Ради тебя помолилась, а теперь проваливай, — она машет Хейвен и поворачивается ко мне. — Убедись, что утром она не сможет ходить.

— Господи, Сэйлор, — выпаливает Хейвен, и ее щеки окрашиваются в тот оттенок розового, который я так люблю.

— Сделаю все, что в моих силах. Хотя не думаю, что для этого потребуется много усилий.

— О, Бог любит старательных, милых, — парирует она, и Хейвен тащит меня к машине под звуки безудержного смеха Сэйлор.

— Черт возьми, какой вид. Это джакузи…?

Я уже раздеваюсь.

— У нас мало времени. Сядь мне на лицо, а потом я трахну тебя в джакузи, пока ты будешь любоваться закатом. Оно с подогревом, не волнуйся.

— Солнце уже зашло. Сейчас слишком темно.

— Ладно, тогда на рассвет, — отвечаю я, стягивая боксеры. — Почему только я голый?

Хейвен оборачивается с открытым ртом.

— Алекс!

— Да?

Ее рука тянется к стене с окнами.

— Кто-нибудь может нас увидеть.

— Милая, никто ничего не видит. Мы здесь совершенно одни, — я нахожу выключатель и приглушаю освещение, пока нас не освещают только отблески огня в камине и несколько удачно расположенных ламп. Но выражение ее лица говорит мне, что она не совсем уверена. — Клянусь.

Я, например, не против небольшого вуайеризма — я вырос в сельской местности, и в какой-то момент кто-то обязательно пройдет мимо, пока ты трахаешь свою девушку у дверей сарая.

Но Хейвен… нет, только не Хейвен. Не хочу ни с кем ее делить. Она моя. Никто не должен видеть ее такой, какой вижу ее я.

Я делаю шаг к ней, и с каждым шагом мой член становится все тверже. Она тяжело дышит, переводя взгляд с окна на меня.

— Хейвен… ты правда думаешь, что я позволю кому-то еще увидеть тебя голой? — не знаю, почему говорю с ней так, будто наши отношения продолжатся и после этой ночи, будто за моими словами есть будущее. Но я ничего не могу с собой поделать. Прямо сейчас, в этот момент, я вкладываю смысл во все, что говорю.

— Эм…

Я останавливаюсь перед ней. Кончиком пальца я убираю густые пряди ее волос, почти закрывающие ее лицо, а затем приподнимаю ее подбородок, чтобы она смотрела на меня. Я хочу, чтобы она увидела, насколько я серьезен.

— Думаешь, я позволю кому-то хотя бы глазом увидеть твое идеальное тело?

Я запускаю руки ей под свитер, ее живот вздрагивает от первого прикосновения моей кожи к ее. Это пронзает меня, как молния.

— Никто не увидит тебя так, как я. Никто не увидит эти невероятные сиськи…

Она стонет, когда я снимаю с нее бюстгальтер и бросаю его на пол рядом со свитером, и прикусывает пухлую нижнюю губу, когда я провожу большим пальцем по ее затвердевшему соску. Я говорю чистую правда. У Хейвен самые невероятные сиськи, которые я когда-либо видел: упругие, дерзкие и идеально помещающиеся в моих ладонях. Я мог бы часами любоваться ими, и они бы мне не надоели.

— Я буду по ним скучать, — я целую одну ее грудь, затем вторую, а мои руки скользят по изгибу ее талии и опускаются к джинсам, на которых я расстегиваю пуговицу. Но это не те джинсы, в которых она была прошлой ночью. Прошлой ночью на них была молния, а на этих только пуговицы… и они не хотят, черт возьми, расстегиваться.

Я так отчаянно хочу ощутить ее вкус, почувствовать, как она распадается на части, когда мой язык скользит внутри нее в эту последнюю ночь, что я неуклюже стягиваю с нее джинсы. Слишком неуклюже, очевидно, потому что она начинает смеяться.

— Хочешь, я сама?

— Пожалуйста, — ухмыляюсь я, скрещивая руки на груди, и она любезно соглашается.

Когда ее штаны падает на пол, я указываю на нижнее белье, которое все еще на ней и которое нужно снять. Белые хлопковые трусики с леденцом на палочке прямо на стыке ее бедер. При виде них мой член становится таким невероятно твердым, что мне хочется украсть их и забрать с собой. Но пока я довольствуюсь тем, что они лежат на полу рядом с остальной ее одеждой.

И вот она уже так же восхитительно обнажена, как и я.

Я наклоняюсь, и мой член упирается ей в живот.

— Знаешь, если я хорошенько тебя оттрахаю, все окна здесь запотеют. И тогда нас никто не увидит.

Ее смех эхом разносится по комнате, когда я перекидываю ее через плечо, шлепаю по заднице и несу на диван, пока она не оказывается именно там, где я хочу ее видеть — сидя у меня на лице.

— Ох… — это все, что она может сказать, пока мой язык проникает в ее влажную дырочку, а она ерзает, пытаясь найти равновесие, и я приступаю к делу.

Ее запах такой чертовски соблазнительный.

Передо мной открывается самое прекрасное зрелище. Хейвен выгибается, сжимая свои груди и потягивая за соски, а ее бедра сжимают мою голову. Лучшие тиски.

С таким же успехом она может быть моей последней трапезой, потому что после сегодняшнего вечера я уеду… так что наслаждаюсь ею, как и она мной. Ее возбуждение стекает по моему подбородку.

— Аааххх, Алекс, — стонет она, когда я большим пальцем кружу по ее клитору, с каждым движением усиливая давление. — Ох, черт. Как… я… кончаю. О-о-ох.

Первый оргазм накрывает ее с головой, она сжимает бедрами мое лицо и трется об меня. Я не останавливаюсь, не сбавляю темп. Я хочу, чтобы она молила о пощаде. От скорости, с которой она кончает, у меня встает так сильно, что мой стояк почти вызывает боль, а она все еще кончает, когда я обнимаю ее за талию, поднимаю, сажусь и усаживаю ее к себе на колени.

И лишь какая-то доля секунды проходит между тем, как я прижимаюсь к ней и со стоном вхожу.

Я даже не подумал об этом. Мне ни разу не пришло в голову, что я забыл про презерватив.

Ощущение кожи к коже настолько невероятное, что я перестаю двигаться. И только потом понимаю.

— О, черт. Хейвен…

— Почему ты остановился?

Я выхожу из нее, но не полностью. Не могу заставить себя покинуть это уютное, теплое местечко. А вид ее круглой, сочной попки слишком хорош.

— Мне нужно сходить за презервативами, они наверху, — спасибо, Майлз.

— Я принимаю таблетки.

Я снова делаю паузу.

— Серьезно?

— Да.

— Потому что, — я снова немного вхожу в нее. — Нам нужно быть осторожными.

Хейвен отодвигается от меня еще на сантиметр и сжимается.

— Да. Я согласна.

— Но ты принимаешь таблетки.

— Да.

— И я могу выйти до того, как кончу.

Еще один толчок.

— Да. Хорошая идея.

Моя совесть натянута как струна. Мне потребуется всего ничего, чтобы сбегать наверх и взять упаковку презервативов с кровати, и все, что мне нужно сделать, — это вспомнить о том, что случилось с Хендриксом. Но с другой стороны… я внутри Хейвен, и ее киска — лучшее чувство, которое я когда-либо испытывал в своей жизни. Совершенно невероятная.

Теплая, узкая, влажная. Только для меня.

Поскольку я слишком долго принимаю решение, она выхватывает его у меня из рук и насаживается на меня сама.

— Трахни меня, Алекс.

И я исполняю ее просьбу.

Сжав ее волосы в руке, я оттягиваю ее голову назад. Ее губы сталкиваются с моими, когда я вхожу в нее, и я ловлю каждый ее стон. Грубо и отчаянно. Это то прощание, которое мы заслуживаем. А не какие-то дурацкие пару минут в пекарне в окружении посторонних, когда я просто поцеловал ее в щеку.

Я хочу, чтобы она чувствовала меня каждой клеточкой своего тела, пока мы не встретимся снова. И я посвящу этому всю ночь. Мне это нужно, потому что в первый раз я долго не продержусь.

Мои яйца каменеют, а позвоночник пронзает такое сильное напряжение, какого я никогда раньше не испытывал.

— Ал… екс. Черт, — вскрикивает она, когда я шлепаю ее по заднице.

Ее бедра сжимаются, и я знаю, что она близко. Я ослабляю хватку на ее волосах и хватаюсь за ее ягодицы, удерживая ее на месте, пока даю ей все, что у меня есть. Я вхожу в нее снова и снова, все жестче и глубже. И не останавливаюсь, пока не чувствую, как ее киска сжимается в первый раз, и этого достаточно, чтобы я кончил.

Я выхожу из нее прямо перед тем, как кончить, и кончаю на нее. Моя сперма повсюду. На ее волосах, на спине, стекает между ягодицами. Она вся в моей сперме. Если бы я уже не стоял на коленях, то упал бы, глядя на нее.

Это потрясающе. Она потрясающая.

Я бросаю взгляд на часы. До моего отъезда осталось двенадцать часов, и я намерен использовать каждую секунду по максимуму.

Мы останавливаемся, чтобы принять душ и поесть. Хейвен готовит, а я смотрю на нее и удивляюсь, как, черт возьми, я с ней познакомился. Мы открываем окна, потому что в доме стало душно. Трахаемся везде, только на этот раз используем подарок, который Майлз оставил для меня. И только около четырех часов утра мы в изнеможении падаем на гигантский диван, и я укладываю ее спать.

Меня будит восход солнца, окрашивая горы в оранжевый цвет, и мне требуется секунда, чтобы привыкнуть к яркому свету. Я аккуратно убираю пряди влажных волос Хейвен, застрявшие у меня в щетине, и откидываю их назад, пытаясь вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя более счастливым.

Никогда.

Я лежу так как можно дольше, прежде чем осторожно выбираюсь из-под одеяла, стараясь не тревожить Хейвен. Я взбегаю по лестнице в душ, чувствуя себя очень самодовольным. Эту ночь я не забуду никогда. Смешно, что я думал, что это вообще возможно.

Я затрахал ее до такой степени, что она впала в кому.

Удивлен, что мой член не отвалился за эту неделю от такого количества секса, и готов поспорить, что пройдет еще много времени, прежде чем она встретит кого-то, кто заставит ее кончать так же, как я.

Я резко останавливаюсь, едва не задыхаясь от ревности, которая ударяет меня под дых при этой мысли. Когда я уеду, Хейвен встретит кого-то другого. Это неизбежно, конечно, встретит. Она безумно потрясающая женщина.

Вот только… мысль о том, что она встречается с кем-то другим, приводит меня в бешенство.

Она займется сексом со следующим придурком, который подцепит ее у музыкального автомата. Или с тем, кто купит у нее столько булочек с корицей, что ей хватит на всю оставшуюся жизнь. А этого я не допущу. Не хочу, чтобы какой-то неуклюжий ковбой небрежно трахал ее до изнеможения, в то время как с ней нужно обращаться как с Богиней и поклоняться ей до конца времен.

Никто не должен видеть, как она разваливается на части, кроме меня.

Несмотря на то, что я буду на другом континенте и у меня своя жизнь в Англии, я думаю о том, как мне разумно поступить, чтобы Хейвен не была с другим мужчиной.

Думаю об этом, пока принимаю душ, собираю последние вещи и спускаюсь вниз, чтобы вынести остальное барахло к входной двери, но так и не приблизился к ответу.

Это была интрижка, и ничего больше. Мы оба это знаем.

Я натягиваю боксеры и заползаю обратно под одеяло, прижимаясь к свернувшейся калачиком Хейвен, которая почти не шевелится.

— Мне нужно ехать, — шепчу я, отодвигая ее волосы в сторону, чтобы провести губами по ее плечу. — Но ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Прими душ, полежи в джакузи. За тобой приедет машина, чтобы отвезти тебя домой, когда ты будешь готова.

— Хм, — выдыхает она, потягиваясь после сна и обнимая меня за шею. — Спасибо.

— Не за что.

Когда она замолкает, я снова закрываю глаза. Вдыхаю ее запах, пытаясь запомнить ее такой, какой она была последнюю неделю. Мне нужно забрать частичку ее с собой домой.

— Это та елка, которую я вам продала, — бормочет она.

Я киваю. После того как Майлз снял все украшения, чтобы забрать их домой, в том числе и звезду на верхушке, на елке остались только гирлянды. Она голая, но в этой простоте все равно есть некая красота.

Хейвен смотрит на нее, а я любуюсь видом ее обнаженной спины и провожу пальцами по изгибам ее позвоночника. Часы показывают, что у меня осталось около двадцати минут до того, как за мной приедет машина, чтобы отвезти меня в аэропорт. Я знаю, что за двадцать минут могу многое сделать с Хейвен.

— Мой папа умер на Рождество, — неожиданно для себя говорю я. — Он собирался выбрать для меня елку, и в него врезалась машина. Он погиб на месте.

Хейвен перестает водить пальцами вверх и вниз по моему бицепсу. Через минуту она поворачивается в моих объятиях так, что мы оказываемся лицом к лицу. Я не могу отвести взгляд от ее глаз. В них отражается печаль.

— Как давно это было?

— Двадцать лет назад, завтра годовщина его смерти, — тихо отвечаю я, опуская глаза.

— Алекс… ты был ребенком.

— Я знаю, — я с трудом сглатываю. — Но он был бы жив, если бы не я. Вот почему я ненавижу Рождество. Но в этом году, встретив тебя, я стал ненавидеть его чуть меньше, и хотел, чтобы ты это знала.

Она запускает руки в мои волосы и накручивает кончики прядей на пальцы. Нежно и успокаивающе, и я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Оба моих родителя умерли от рака. Мама умерла первой, и у нее остались огромные долги за медицинские счета. Я узнала об этом только после смерти отца, который с трудом их оплачивал. Я так много работаю, потому что мне нужно погасить все его долги, чтобы не потерять бизнес и дом, в котором я живу с самого рождения.

Я широко раскрываю глаза. Я хочу что-то сказать, но не знаю что. У меня столько денег, что я не знаю, куда их потратить. Больше, чем я когда-либо смогу в принципе потратить. И даже не могу сказать, будто понимаю, каково это. Я знаю только, каково потерять родителя.

Хейвен все равно останавливает меня.

— Я говорю тебе это, потому что всякое дерьмо случается, и мы ничего не можем с этим сделать. Это не наша вина, и ты не можешь винить себя в смерти отца, как и я не могу винить своих родителей в том, что они бросили меня в этой неразберихе на несколько лет. Обычно на Рождество я больше всего скучаю по родителям. Это тяжело и больно, особенно когда я настолько вся в работе, что едва могу думать, потому что тогда чувствую себя виноватой, — она улыбается мне. — Но в этом году благодаря тебе все было куда проще. Мне это было нужно.

Я лежу, и мои мысли заняты тем, как мы похожи.

Два человека на противоположных концах света, которых свели вместе любовь и ненависть к Рождеству. Я знаю, что должен вернуться домой, но это не мешает мне искать причины, чтобы остаться.

Мой взгляд падает на один из пряничных домиков, стоящих на дальнем столе.

— Знаешь, мне придется вернуться и отстоять свой титул победителя.

Она приподнимает бровь.

— О?

— Да. Я же не могу позволить семье Риверн вернуться и отнять его у меня, верно?

Хейвен качает головой, и ее прекрасные медово-золотистые волосы, спутанные после того, как я всю ночь перебирал их пальцами, рассыпаются по плечам.

— Думаю, да.

— Так… что скажешь? В то же время в следующем году?

Она покусывает кончик большого пальца, заставляя меня мучиться от мысли, согласится ли она на эту нелепую затею. Кто сказал, что через год мы будем свободны? Хотя, опять же, при мысли о том, что она будет с кем-то другим, у меня сжимаются зубы и кулаки.

На экране телефона появляется сообщение о том, что машина приедет через две минуты. Я встаю с дивана, замечаю одежду, которую разложил для поездки домой, и натягиваю джинсы. Я почти полностью одет, а она все еще ничего не сказала.

— В то же время в следующем году, — она смотрит на меня, хлопая густыми ресницами, и улыбается так, что я бы ее расцеловал, если бы мне не нужно было лететь этим дурацким рейсом домой.

— Да?

— Да.

— Тогда решено, — диван прогибается подо мной, когда я сажусь и натягиваю кроссовки.

— Эй, а какая у тебя фамилия?

— Фамилия?

Она кивает. Звенит колокольчик у ворот.

— Да, я даже не знаю твою фамилию.

— О, — я замираю. — Берлингтон. Алекс Берлингтон.

— Увидимся в следующем году, Алекс Берлингтон.

Я запечатлеваю поцелуй на ее припухших розовых губах.

— Увидимся в следующем году, Хейвен Уайлдер.

Продолжение следует…