Однажды на Рождество

Глава 3

Александер

Чертов гоголь-моголь.

Я стону, отрываю язык от неба и каким-то образом умудряюсь перекатиться на ту сторону кровати, где стоит стакан воды.

Вода. Мне нужна вода. Осушив стакан, я приподнимаюсь на локте и сажусь. Мой мозг предпринимает одну единственную попутку прийти в себе, а затем сдается.

Бог знает, который сейчас час.

И Бог знает, который час, по мнению моего тела.

Из-за огромных штор пробиваются тусклые лучи света, так что, скорее всего, скоро наступит утро. Я решаю повернуть голову и готовлюсь к приступу боли. В любую… секунду… сейчас.

Все мое тело съеживается, пока мозг безуспешно пытается вылезти из моей черепной коробки. Легкие сжимаются от шока, дыхание застревает где-то в горле, пока меня пронзает мучительная агония.

Я больше никогда не буду пить.

Да, я говорю это каждый раз, когда у меня похмелье, но сейчас предельно серьезен.

Что они вообще добавили в этот чертов гоголь-моголь?

Я все еще пытаюсь сосредоточиться на происходящем вокруг, когда наконец замечаю свои наручные часы на прикроватной тумбочке рядом с телефоном. Семь утра. Значит, мы вернулись домой почти сразу после ужина. Этого достаточно, чтобы я не потянулся за телефоном, потому что прекрасно знаю, что, включив его, увижу шквал сообщений о нашем побеге из Англии, а у меня слишком сильное похмелье, чтобы с этим разбираться.

Стук в моей голове стихает, и я чувствую безошибочно узнаваемый запах кофе. И его достаточно, чтобы заставить меня встать с кровати. Осторожно, конечно.

Сначала кофе. Потом обезболивающее.

Натянув на себя флисовые пижамные штаны и толстовку с капюшоном, которую Майлз так великодушно для меня взял, я иду на запах по тускло освещенному коридору и спускаюсь по лестнице в просторную гостиную коттеджа. Кто-то здесь потрудился на славу. В широком каменном камине, разделяющем центр зала, уже потрескивает огонь, а в дальнем конце мерцает огромная рождественская елка, на которую я стараюсь не обращать внимания, но не это заставляет меня замереть на месте.

А стена с панорамными окнами.

Черт возьми.

Когда мы приехали сюда вчера днем, бушевала метель, и мы видели только размытый серый пейзаж. Но сегодня утром…

Этого почти достаточно, чтобы избавиться от похмелья.

Хрустящий свежевыпавший снег покрывает все вокруг.

Обширные белые пейзажи, окруженные горными вершинами, спускающимися к широкой реке. Вдалеке солнце только что поднялось над горизонтом, окрасив землю в темно-оранжевый цвет. Деревья утопают в толстых слоях снега, а их ветви зеленые и чистые. Этот невероятный вид нарушают лишь несколько других домов, разбросанных по краю долины, и клубы дыма из труб, которые поднимаются в воздух, прежде чем раствориться. День обещает быть потрясающим.

Прямо подо мной, за верандой с огромной площадкой для костра, на которой могут разместиться по меньшей мере двадцать человек, находится крытый бассейн и такая же большая гидромассажная ванна, которую я позже обязательно опробую.

Хотя я бы сказал, что оно стоит каждого пенни из тех семидесяти пяти миллионов, или сколько там Мюррей за него заплатил, это лишь второе по красоте место, в котором я когда-либо был. Ничто не сравнится с видами из Берлингтон-Холла — нашего семейного поместья на протяжении последних пятисот лет — и его шесть тысяч гектар сельской местности в Оксфордшире, включая деревню Валентайн-Нук.

От звука распахнувшейся двери я оборачиваюсь и вижу входящих Хендрикса и Майлза. Одно из самых раздражающих качеств моих младших братьев — а их много — это их способность функционировать после ночной попойки и практически не страдать от похмелья. Они выпили больше, чем мы с Лэндо вместе взятые, включая его двадцатичетырехчасовую пьянку, но выглядят так, будто только что вышли из спа, который моя мать посещает каждый месяц. Их голубые глаза ясны и сверкают неизменным озорством.

— О, хорошо, что ты встал, — говорит Хендрикс, стягивая с себя шапку и отряхивая ее от снега, прежде чем закрыть за собой дверь.

Я наблюдаю за ними, пока они идут ко мне. Может, они вообще не ложились спать? Потому что если они все еще пьяны, хотя бы это объяснит одинаковые ухмылки на их лицах.

Майлз останавливается на полпути.

— Что?

— Как вы двое смогли встать?

— Усталость для слабаков.

— К черту усталость. Вы выпили больше, чем мы с Лэндо. Почему у вас нет похмелья?

Хендрикс пожимает плечами, а Майлз опускается в кресло напротив меня, сбрасывает пиджак и бросает его на один из пустых стульев, а затем кладет ноги на стол.

— Эта штука просто невероятна. Нужно узнать рецепт, чтобы мы могли готовить ее в Берлингтоне.

Только через мой труп. Хотя, стоит мне выпить еще одну кружку этого гоголь-моголя, и я и так умру.

— Какое потрясающее место! — продолжает Майлз, либо не замечая, как я на него смотрю, либо делая вид, что не замечает. Скорее всего, второе. — Нам нужно купить здесь дом.

— У нас есть лыжное шале, — напоминаю я ему.

— Но оно в Швейцарии. А я говорю про Аспен. Я забыл, насколько классно кататься на лыжах, а летом смогу приезжать, чтобы поиграть в поло. Это будет отличной инвестицией. Мы можем найти свободную землю и построить там конюшни…

Учитывая наше нынешнее положение, мне, конечно же, эта идея кажется очень привлекательной. Но я уже перестал слушать, потому что это проблема Лэндо. Как глава нашей семьи, все финансовые вопросы решаются через нашего старшего брата, поэтому Майлзу, к счастью, придется поговорить с ним об этом. У меня все еще слишком сильно болит голова, чтобы вступать в разговор о новой недвижимости.

— И куда вы уже успели сходить?

— Мы съездили в город, но там все закрыто. Майло хотел пойти в поло-клуб, но потом решил, что слишком голодный, так что нам пришлось вернуться, — отвечает Хендрикс.

От одного упоминания о том, что Майлз голоден, у меня самого начинает урчать в животе. Обычно в этом доме работает целая команда прислуги, но, учитывая, что мы приехали практически без предупреждения, никаких особых ожиданий у меня и не было.

— Что мы будем есть на завтрак? Мне нужны обезболивающие.

— Его готовит Мэгги.

Я хмурюсь — даже это причиняет боль. Может, я и был пьян прошлой ночью, но точно помню, что мы не приводили с собой девушек. И Майлз ни за что бы не подцепил кого-то до семи утра, даже если бы ему нужно было приготовить завтрак.

— Кто такая Мэгги, черт возьми?

— Джон, управляющий, прислал ее. Мы с Хеном познакомились с ней сегодня утром.

Я чешу затылок и снова проклинаю гоголь-моголь. Обычно я соображаю намного быстрее.

— Так это не вы двое готовили кофе сегодня утром?

Смех Майлза — все, что мне нужно в качестве ответа.

Я думаю, как мне выпить этот кофе, запах которого привел меня сюда, найти обезболивающие, в которых я с каждой секундой все больше нуждаюсь, и плюсом ко всему позавтракать, когда, словно по волшебству, из двери в дальнем углу, которую я раньше не замечал, появляется женщина. Она несет поднос с чашками и огромным кофейником. Я вскакиваю, чтобы помочь ей, и в награду получаю пронзительную боль прямо между глаз.

— Доброе утро. Завтрак накрыт в столовой, если вы проголодались. Или я могу принести его сюда, — говорит она, убирая поднос из-под моей руки, прежде чем я успеваю помочь, потому что Майлз оказывается там первым.

Я бы закатил глаза, если бы не очередной приступ боли, потому что, судя по тому, как она на него смотрит, я начинаю думать, что Майлз, возможно, кого-то сегодня утром все-таки подцепил.

— Спасибо, дорогая, — он подмигивает ей, и щеки Мэгги тут же становятся пунцовыми. — И ты не могла бы раздобыть нам пару таблеток ибупрофена?

К тому времени, как она возвращается с бутылкой воды, я уже готов нырнуть с головой в сугроб, чтобы заглушить стук в голове.

Чертов гоголь-моголь.

Мне понадобились двойная доза обезболивающего, почти весь кофейник, стопка блинчиков с лучшим кленовым сиропом, который я когда-либо пробовал, а также яичница-болтунья и бекон, чтобы снова почувствовать себя хоть немного похожим на человека.

Хендрикс общается по FaceTime со своим трехлетним сыном, а Майлз листает что-то в телефоне, сидя на противоположном конце дивана, на котором я пытаюсь вздремнуть.

— Ты быстро вчера среагировал, Эл. Об этом писали все новостные издания. Клемми сказала, что половина журналистов разбила лагерь у ворот особняка, потому что думают, что Лэндо там, а другая половина сидит в «Стреле Купидона» и пытается выяснить у всех жителей Валентайн-Нука, кто готов с ними разговаривать, что произошло.

— Знаю, — бормочу я, не открывая глаз. — Я состою в групповом чате.

— Мама сказала, что отправит Джеймса к ним с дробовиком, если они все не уйдут.

— Я знаю, — повторяю я. — Я есть в чате.

— И Клем…

Я открываю глаза.

— Майло, не нужно пересказывать мне краткое содержание всех сообщение, потому что я. Состою. В. Групповом. Чате.

Он тяжело вздыхает.

— Просто пытаюсь поддержать разговор. Ты такой зануда.

— Я устал и у меня похмелье.

— Что ж, как только Хен закончит разговаривать, мы начнем осуществлять наши планы, так что ты точно взбодришься. Ты хорошенько постарался, чтобы мы оказались здесь, так что мы с Хеннерсом решали взять на себя все остальные обязанности.

И вот это уже привлекает мое внимание. Я привык к постоянным выходкам Хендрикса и Майлза, из-за которых они время от времени ночуют в нашей местной тюремной камере. Даже если это тюремная камера в Валентайн-Нук, которая формально принадлежит нашей семье.

— Что ты имеешь в виду?

— Что у нас в планах по-настоящему повеселиться. Мы разбудим Лэндо, затем купим рождественскую елку и отправимся кататься на лыжах до обеда.

Слова слетают с моих губ прежде, чем мой мозг успевает их осмыслить.

— Я не пойду покупать никакую елку.

Майлз пронзает меня своим редким, но очень твердым взглядом.

— Нет. Пойдешь.

— Майло, не начинай.

— Алекс, эта не твоя неделя, а Лэндо. И мы украсим эту чертову елку.

Его тон словно бросает мне вызов, и по его взгляду я понимаю, что, если решу ему перечить, это перерастет в серьезный спор. Майлз, может, и самый мягкотелый в семье Берлингтонов, но он такой же упрямый, преданный до безрассудства и злопамятный, как никто другой из тех, кого я встречал. Он будет твердить об этом снова и снова, пока я не сдамся.

И, к сожалению, он прав.

Эта неделя не моя. Всем будет гораздо проще, если я забуду о своем отвращении к Рождеству и всему, что с ним связано, и просто сделаю то, чего хочет Майлз, чтобы убедиться, что с Лэндо все в порядке.

— У нас нет украшений, — это единственный аргумент, который я могу привести в последней тщетной попытке отказаться от того, что я наотрез отказывался делать с двенадцати лет. — И у нас уже есть елка, — я указываю на дерево, что беспорядочно мигает в углу.

— Мэгги поможет нам с украшениями. Мы купим елку сегодня утром, а потом весь день будем ее наряжать.

В животе у меня поднимается знакомая паника.

— Майло… пожалуйста.

Майлз садится и сердито смотрит на меня. Мне бесполезно пытаться его переубедить.

— Нет, Эл. Не в этот раз. Хватит. Прошло двадцать лет, и папе бы это не понравилось. Он бы разозлился на тебя за такое поведение. И Лэндо всегда чувствует себя слишком виноватым, поэтому никогда не давил на тебя, но ему тоже это очень не нравится. Нам всем не нравится, когда ты такой. Только ты считаешь, что это твоя вина. Сделай это ради Лэндо.

Я молчу.

Лэндо редко упоминает о моем отвращении к Рождеству или о том факте, что в декабре я обычно исчезаю, появляюсь только на один день, а затем снова уезжаю. Он никогда ничего мне не говорил по этому поводу. Не то что Майлз, Хендрикс или моя мама. Или даже Клемми. Он всегда молчал, и я знаю, что чувство вины гложет и его.

Лэндо стал одиннадцатым герцогом Оксфордширским в день смерти нашего отца. Тогда ему было четырнадцать лет. А мне — двенадцать.

Вместе с титулом Лэндо унаследовал в общей сложности около двухсот сорока трех тысяч гектар земли в Соединенном Королевстве, Европе, Азии и Северной Америке, а также бизнес-активы в сфере недвижимости, технологий, устойчивого развития и примерно девять миллиардов фунтов стерлингов наличными.

До восемнадцати лет советники нашего отца помогали управлять компанией «Burlington Estate Group Limited», основанной первым герцогом Оксфордширским в 1511 году. Но как только он официально стал совершеннолетним, на его плечи легла ответственность за сохранение нашей семьи.

К этому он был совсем не готов, потому что, если бы не я, он бы не унаследовал этот титул так рано.

Если бы не я, наш отец был бы все еще жив.

За две недели до Рождества была дождливая суббота.

Мы с Лэндо приехали домой из школы-интерната на рождественские каникулы. Одной из наших традиций всегда было всей семьей украшать рождественскую елку — этого я ждал больше всего. Наша елка была самая красивая — большая и сверкающая, — и когда на верхушку ставили звезду, она почти касалась потолка большого зала в Берлингтоне. После этого мы всей семьей смотрели рождественский фильм с попкорном, и нам разрешали не ложиться спать допоздна. Это было мое самое любимое время года.

На тот момент близнецам было всего шесть лет, а Клемми была еще совсем маленькой, и когда мы с Лэндо вернулись домой, вместо голой елки, которую нам предстояло всем вместе нарядить, мы увидели включенную гирлянду, ветки, увешанные игрушками, — даже теми, на которых было написано мое имя, — и сияющую на верхушке звезду. Было решено, что елку поставят пораньше, и вместо того, чтобы смотреть фильм, мы пойдем на пантомиму.

Я до сих пор чувствую, как в груди все сжималось от разочарования.

Мне было двенадцать, я устал от долгой учебы в школе и с нетерпением ждал встречи с родителями и украшения елки. И не хотел идти на пантомиму.

Я расплакался, убежал в свою комнату и отказался выходить. На следующее утро, когда я все еще был расстроен, мой добрый по натуре папа решил съездить за еще одной елкой, чтобы мы все могли ее украсить. Как мы всегда это делали.

Но он так и не вернулся домой.

Когда он поворачивал за угол на печально известной своей опасностью проселочной дороге, с противоположной стороны на него ехал трактор. Позади трактора ехала машина, и ее водителя не устроила его скорость в шестнадцать километров в час, поэтому он решил его обогнать. Он не увидел папин «Range Rover» и врезался в него лоб в лоб. Они оба погибли на месте.

На следующей неделе исполнится двадцать лет со дня его смерти.

Я знаю, что в аварии виноват не я.

Майлз прав. Никто не винит меня в этом, кроме меня самого. На самом деле все остальные члены моей семьи по-прежнему любят Рождество так же, как любил его мой отец. Они празднуют его в память о нем. В декабре.

Я бы хотел делать это вместе с ними, но не могу.

Потому что знаю, что если бы не я, мой отец не поехал бы за второй елкой именно в тот момент и был бы жив.

У моей мамы был бы муж, у близнецов и Клемми — отец, с которым они проводили бы время, а не мужчина, которого они помнят только по фотографиям, и Лэндо мог бы наслаждаться своими подростковыми годами, не беспокоясь о том, как управлять международной компанией стоимостью в несколько миллиардов фунтов, пока он не будет к этому готов.

Так что да, вот почему я ненавижу Рождество.

— Хорошо. Ради Лэндо, — наконец отвечаю я, но не стал говорить ему, что вместо этого я бы лучше слепил снеговика.

Честно говоря, я удивлен, что ни один из близнецов не предложил этого. Снеговики, снежки и снежные бои — это как раз по их части.

— Когда выезжаем?

— Как только проснется Лэндо.

Я продолжаю лежать. Я прекрасно знаю, что если войду в спальню Лэндо и скажу ему, что мы идем покупать рождественскую елку, он совершенно справедливо пошлет меня к чертям. Это идея близнецов. Они сами в силах справиться со взрослым мужиком, который больше будет похож на медведя, разбуженного в период зимней спячки.

Добавьте к этому похмелье размером с Техас, и вы вполне можете оказаться в смертельной опасности.

— Я не буду этого делать.

— Я тоже, — так же быстро парирует Майлз и драматично вздрагивает. Но затем его голос смягчается. — Как думаешь, он помнит, что произошло?

— Да, — отвечаю я, хотя мне на мгновение пришла в голову мысль, что нам придется ему об этом напомнить.

— Не знаешь, он уже разговаривал с Кэролайн?

Я качаю головой.

— Что за день.

И это все, что я могу сказать, потому что это были чертовски долгие двадцать четыре часа, и я наконец-то могу закрыть глаза и немного отдохнуть, пока мы оба не чувствуем присутствие Хендрикса.

— Что? — спрашивает он, выключая телефон и видя, что мы с Майлзом смотрим на него.

Я отвечаю на его недоумение улыбкой, которую мне придется носить весь день. Лучше уже начинать тренироваться.

— Тебя назначили ответственным за пробуждение нашего герцога.

Он стискивает зубы и делает глубокий вдох, но с каждым шагом к спальне Лэндо его стоны становятся все громче.