Песня для Девы-Осени

Глава 8

Наперво поехал Гришук к Симоновым. Сын их, Митек, был детским товарищем Гришука, а мать Митька приходилась Гришуку троюродной теткой. Как пришел тиф на деревню, померли у маленького Гришука и отец, и мать, Симоновы одни не побоялись его приютить.

«Тифа не убоялись, так баек деревенских и подавно слушать не станут», – решил Гришук.

Двор у Симоновых был небольшой, нечета Яровым, но уютный и какой-то радостный: радостно плескался солнечный луч в свежей луже, радостно щурился и лакал из нее старый полуслепой Полкан, веселыми бубенчиками зазвенела его цепь, когда кинулся он навстречу старому знакомому. Оттого ли, что детство его прошло на этом дворе, таким родным и приветливым казалось все вокруг? И Гришук уже заранее посмеивался, примеряя на Митька роль свата. То-то веселье будет: Митек за словом в карман не полезет, а если уж полезет – так достанет такое, что вся деревня покатится!

Однако нерадостным вышел откуда-то из-за сарая Митек, шикнул на Полкана, чтоб не шумел, вроде и улыбнулся, да видит гусляр: неспокойно у друга на сердце. Гришук про свою беду забыл – и к другу:

– Стряслось чего?

Тот молчит, только на баню нет-нет да глянет, а друга на порог пускать не спешит. Так и стояли бы. Однако ж не выдержал Митек, глаза опустил, принялся щепу на заборе ковырять:

– Ты прости, что у ворот держу. Да только бабы мои не велели никого пущать. А с ними сейчас не дай боже спорить! Нынче их власть в доме: батю-то вовсе прочь вытолкали. – Он перехватил рукой хлестнувшую по забору щепу и затравленно заозирался. – И меня спровадить пытались, да я огородами назад пришел. Не могу я так, боязно шибко.

– А чего боязно-то? – Гришук посмотрел на дом, на баню, на скулящего у будки Полкана, и ему тоже стало тревожно.

– Да за Агашу, – шепотом ответил Митек и снова покосился на баню. – Тяжкое это дело-то, а она здоровьем не то чтобы сильна.

Агафьей звали молодую жену Митька. Вспомнил Гришук, как он дважды струны менял на их свадьбе прошлый год, как плясали молодые, пока у самого гусляра пальцы в кровь не сбились. Крепкая у Митька баба, крепче разве что у кузнеца дочь, ну да ту, народ шутит, на наковальне зачинали. Неужто недуг какой Агафью настиг?

– Да что стряслось-то, скажи толком?! – не выдержал Гришук.

Митек зашикал на него, замахал руками, но, точно отвечая на вопрос Гришука, из бани раздался сдавленный бабий визг, а за ним еще голоса и какой-то новый, незнакомый Гришуку звук: не то мяуканье, не то скрип, не то писк чей. Митек позеленел весь и, широко распахнув глаза, ухватился за забор. Непонятный звук повторился несколько раз, все усиливаясь, потом стих, а Митек так и стоял, вцепившись в забор. Хлопнула дверь из парной, послышались спотыкающиеся шаги, и на крыльцо выскочила Ульяна Ильинична, Митькина мать.

– Сын! Митюша, сын! Сын! – радостно закричала она, наспех повязывая платок. – Богатырь такой! Ишь, как голос-то подал.

Митек отмер, повернулся к матери, пытаясь искусанными губами нащупать новое для него слово.

– Сын… – прошептал Митек, медленно перевел взгляд на встрепенувшегося Полкана, потом пробежал глазами по двору, пересчитал доски забора и наконец уперся в Гришука.

– Сын, – повторил он, и на щеках вспыхнул пьяный румянец. – У меня сын родился!

Он схватил Гришука, уткнулся ему в плечо и захлюпал носом. Но только Гришук собрался поздравить его, как Митек сорвался с места и, запинаясь о крутящегося тут же Полкана, кинулся в баню. Ульяна Ильинична каким-то рассеянным, одухотворенным взглядом скользнула по воротам к застывшему в них Гришуку и вслед за сыном скрылась в бане, не забыв крепко притворить дверь.

– Сын, – задумчиво прошептал Гришук. – Слово-то какое короткое да простое, а сколько в нем жизни!

Он глянул на двор: все снова было радостно и беззаботно – и солнечные лучи в луже, и старый Полкан, который все пытался поймать языком хоть каплю солнечного света, и над всем этим – высокое небо в пушистых барашках. Гришук притворил калитку и вернулся к лошади: ни к чему он здесь со своими просьбами, радость у людей великая.

Тихо тронул он лошадь и неспешно поехал по улице, размышляя над тем, чему стал невольным свидетелем. Редко бывал Гришук на селе этим летом, вот и проглядел, когда Агафья на сносях ходила. И все казалось Гришуку, что Митек тот же шкодный малец, с которым гоняли они гусей на берегу да удирали от стада коров. Ан нет же, вырос давно, теперь вот и сам такого же шкодника растить будет. Да и Гришук уж сватов ищет, о семье мечтает.

«Только кого ж теперь в сваты снарядить?»

– Гришук! – сдавлено окликнули его с крайнего двора, и он увидел Николая Емельяныча, отца Митьки. Тот оглянулся по сторонам и пошире отворил калитку Еремеевны. – Ты никак от нас?

Вид у старика был еще более затравленный, чему у его сына.

– От вас, Николай Емельяныч! Прямиком! – Гришук спрыгнул с лошади и широко улыбнулся дядьке. – Еду вас с внуком поздравить!

Николай Емельяныч открыл было рот, но тут его оттеснили, и из калитки выглянула старуха Еремеевна:

– Гришук всегда радость за плечом носит! – Она окончательно отпихнула старика Симонова и распахнула ворота. – Зайдешь али сюда стопочку вынести?

– Это за что ж мне стопку-то? – рассмеялся Гришук. – Кажись, не я богатыря родил.

– Родил не ты, да весть радостную старику ты привез. – Николай Емельяныч высунулся из-за забора. – Налей ему, Еремеевна, не одному ж мне за здоровье внука и невестки пить!

Гришук отнекиваться не стал, зашел к Еремеевне, рассчитывая под общую радость и свое дело уладить. Однако ж не вышло.

– Я бы и рад, Гришутка… Ясна – баба, кажись, хорошая, покладистая. – Николай Емельяныч, раскрасневшийся от хлебного вина, неловко развел руками, едва не стряхнув со стола бутыль. – Да, боюсь, бабы мои сейчас не поймут. С ребенком-то, вишь, в аккурат все по богу надо. А тут дело, вишь, ну не совсем чтобы… это… – Он опустил глаза и утер со лба испарину. – Тем паче, Наум против. А поперек Наума, сам небось знаешь, ходить себе дороже.

– Не дело это, Гришук, без родительского благословения, – подливая вина, вздохнула Еремеевна.

– Ты наперво к отцу Феофану сходи, спроси, как быть, – подхватил дядька. – Он человек божий, уразумеет, глядишь.

Погрустнел Гришук, вышел от Еремеевны с думой тяжкой: а как и правда откажется отец Феофан венчать их?

Едет по улице да с лошадкой своей рассуждает:

– Венчает али нет, мне разницы нет, я от своего слова не отступлюсь. Только Ясна хочет, чтоб все по обычаю было: сваты, венчание. Боится без бога жизнь творить, поди ж ты!

Лошадь тряхнула головой и по привычке повернула на выселок, но Гришук придержал:

– Тпру, Гнедушка! Тпру! Не туда. Сперва к отцу Феофану заедем.

Гнедушка повела ушами, пофыркала, но свернула налево.

Отец Феофан тосковал над пустою кружкой. Увидев Гришука, он кивнул ему на лавку и вздохнул:

– Гость на двор, а мне и на стол поставить нечего.

– А я со своим, батюшка, – Гришук достал из-под полы бутыль, которую, снаряжая к попу, выдала ему Ереемеевна. – Поклон тебе от Маруси Еремеевны привез.

– Никак бог тебя послал тоску мою развеять, Гришутка! – Отец Феофан с готовностью откупорил принесенную гостем бутыль. – Давай, сын мой, возблагодарим бога за счастливую встречу!

Встреча действительно оказалась счастливой: через четверть часа отец Феофан готов был обвенчать Гришука с кем угодно. Оставив попа с ополовиненной бутылкой, Гришук поворотил на выселок.