Песня для Девы-Осени

Глава 11

Стоит Ясна у накрытого стола, мужа поджидает. Солнце к закату клонится, небо тучами кутается, птицы в гнезда возвращаются, а Гришука все нет. Села у окна, пяльцы деревянные взяла, рубаху мужу вышивает, узор красный, огненный по вороту да рукавам кладет. Третью седмицу вышивает, уж почти готов узор, коли задержится еще на часик милый, будет к ужину рубаха новая. Улыбается Ясна, ласково пальцами по узорам пробегает, слова обережные нашептывает – обрадуется Гришук: любит он женино рукоделие. А пуще всего сама Ясна обрадуется: не простые то узоры – вороженные, как наденет милый рубаху новую, не достанет его Мороз, не погубит.

Взвыл ветер за окном, ветками в стекла хлестнул, затрепал березу нагую у калитки. Вздрогнула Ясна, подняла взор: стоит у окна князь Мороз, смотрит глазами острыми, и от взгляда его по стеклу узоры ледяные растекаются.

– Почто ж ты, Ясна, честь мою в грязи изваляла? На мужика простого меня променяла! Не будет тебе счастья с гусляром твоим, придет время – воротишься в мой терем.

Вскочила Ясна, рубаху к груди прижала, зашептала слова волшебные, заиграли на пальцах огоньки осенние.

– Прочь пойди, Мороз! Довольно ты меня в неволе держал! Не звали тебя в этот дом, не переступить тебе порог его! И гусляра моего не погубить: как рассыплются по рубахе солнца лучи, разбегутся кони красные, вовек не сможешь и близко к нему подступиться!

Качает Мороз головой, хмурится, пуще окно льдом заволакивает – одни глаза синие холодные видны.

– То не я тебя держал, то сама ты судьбу свою начертала, когда на платье сестрино позарилась. А упрямству твоему недолог срок: тяжко одной в пустой избе будет, к зиме сама воротишься.

Сказал так, развернулся да прочь пошел, снегом свежим поскрипывая, а Ясна стоит, ни вздохнуть, ни охнуть со страху не может да гадает, отчего сказал Мороз, что одной ей в пустой избе быть?

Хлопнула калитка, стихли за воротами шаги тяжелые, и в тот же миг раскатился над селом колокольный звон, да не радостный, праздничный, а траурный. Выскочила Ясна на крыльцо, видит – мимо двора их народ идет да впереди гроб черный несет. Подогнулись колени, сжалось сердечко, беду почуяв, еле добралась Ясна до калитки, а народ уж прошел почти, одни старики еще мимо плетутся. Распахнула калитку, видит – дед Наум ковыляет, слезы рукавом утирает да с Еремеевной охает:

– Говорил я тебе, внучек, что с чужой женой жди беды. Не послушал старика, по-своему сделал. Кабы знал я, что не простая то баба, а жена Морозова, так к печи привязал бы тебя, а к ней не пустил.

– Так и мы не знали, кого на груди пригрели, – вторит ему Еремеевна. – Сгинул наш Гришук безвременно, погубила гусляра Морозова жена.

Бросилась Ясна к ним, кричит, руки простирает, а те точно не замечают ее, идут, горем своим укутанные. Ясна за руки их схватить пытается, да не дотянется никак: старики всегда на полшага впереди оказываются. Споткнулась о камень придорожный, упала, руки в кровь разбила, вскочила снова, догонять бросилась. Бежит Ясна по дороге со всей мочи, так, что сердце из груди едва не выскакивает, плачет, вслед людям кричит – уносят деревенские гроб с милым ее все дальше и не остановятся, не оглянутся. Упала Ясна на дорогу, зарыдала горько, завыла, принялась милого звать – один ветер ей отвечает, а в ветре том голос Морозов слышится: «Тяжко одной в пустой избе будет, к зиме сама воротишься».

– Ясна! Ясночка! Милая моя! Сердце мое! Проснись скорей!

Хлынула на лицо вода студеная, распахнула Ясна глаза, отдышаться не может. Над ней Гришук стоит с ушатом пустым. Увидел, что пробудилась наконец, бросил ушат, на руки подхватил, прижал к груди, целует, гладит, шепчет ласково:

– То сон лишь, Ясночка, только сон один, милая! Нет в нем ни правды, ни проку!

Ясна к мужу прижалась, сердце его слушает, да никак слез унять не может: погубит его Мороз, не спасти ей Гришука, не спрятать. Всю ночь проплакала Ясна у мужа любимого в руках, всю ночь ей Мороз проклятый за окном чудился, голос его суровый слышался, лишь к утру сумел Гришук жену унять, убаюкать.

С той поры крепко задумалась Ясна, как ей милого от беды неминуемой уберечь, от Мороза защитить. Побросала бусы да серьги, сидит целыми днями Гришуку рубахи узорами огненными вышивает, да узоры то не простые – колдовские: раз просто нитку по ткани пустит, а другой раз палец себе уколет да кровью своей нитку обагрит.

Стал Гришук на селе в рубахах шитых расхаживать, точно князь, каждый день в новой, одна другой краше: на первой кони по вороту скачут, а за ними листья да ягоды неведомые вьются, на другой петухи красные по рукавам разлетаются, на третьей солнце на груди так и сияет. Дивится народ, рты разевает: знали, что рукодельница-жена у гусляра, но что такая мастерица, и не думал никто. Принялись кто побогаче просить Ясну и им рубахи расшить, а та и не отказывает прямо, и за дело не берется, только одно и твердит: сперва милому все рубахи разошью, а потом и приходите. Ходит народ, на рубахи гусляровы поглядывает да гадает, скоро ль они кончатся.

А Ясна покоя не знает: днем пальцы узорами обережными терзает, а ночью сон крепкий на мужа наведет – да в рощу бегом. Прибежит, упадет на колени и плачет, вымаливает у матери средство, как любимого защитить. Молчит роща, только ветками качает да листья последние на голову склоненную роняет. Али правда не знает мать, чем помочь, али гневается на дочь беспутную? Сколько ни ходила Ясна, не дала мать ответа.

Однако ж Ясна и сама непроста: сызмальства ее учили не только прясть да стол собирать, но и дом от бед разных беречь. Стала Ясна припоминать уроки материны да бабкины, стала в поле травы осенние собирать, у ворот и по углам развешивать. Только чувствует – не по силу травам Мороза остановить. Скоро уж пора его наступит, скует лед речку говорливую, единственную ее подругу, закроют снега поля с последними сухими травами, укутают березку кудрявую под окном – проберется Мороз по льду и снегу к ним на двор.

Долго Ясна вспоминала да придумывала, нашла наконец средство одно: вернее его во всем свете не сыскать. Как ступит Мороз на их двор, не станет у него силы волшебной, не сумеет он милому ее навредить. Непростое это колдовство, недоброе, дорого за него заплатить придется. Уж три раза выходила Ясна на крыльцо ворожить, да все не решится никак. А Мороз точно подначивает: каждую ночь в сон ее пробирается, каждый вечер в окно заглядывает, беду нашептывает.