Песня для Девы-Осени

Глава 40

Услыхала Ясна звон гусельный, удивилась.

– Это кто же в наши края зашел?

Прислушалась Метелица и едва руками не всплеснула от досады: это же Гришук-гусляр! Добрался-таки до терема ледяного!

«Нет, гусляр, – думает Метелица, – опоздал ты: как пройдет мимо терема Гордана, застынет навек сердце Яснино, будет она князю нашему женою покорной. А ты, хоть и дошел до ворот, дальше ни шагу не сделаешь!»

А Ясночке говорит:

– Видно, то сказитель слепой старый забрел ненароком. Попоет да и уйдет, не тревожься, хозяюшка!

«Да какой же это старец? – дивится Ясна. – Голос молодой, сильный. И будто знаю его откуда…»

Отложила Ясна шитье, слушает, голову набок склонив. И чудное происходит: слышит слово да другое, а третье уж наперед знает.

– Отчего мне песня эта знакома? – спрашивает она Метелицу.

А та и виду не подает, плечами пожимает.

– Так ты, матушка, долго по свету бродила, всяких песен, знать, наслушалась. А эту ты мне весной и сама певала, понравилась она тебе. Что-что, а песни слагать люди умеют! Я мужика одного бедного давешней зимой пронять пыталась, так он сперва крепился, а как стало зябко совсем, достал доску с тремя жилами да такую плясовую мне спел, что я вся ручьями изошла, еле до терема-то княжьего дотащилась.

Говорит, а сама и думает: «Как бы и тебя его песни не растопили».

Поднялась Метелица, убрала шитье.

– Ты послушай, коли любо, хозяюшка, а я покуда на стол соберу.

Вышла из светлицы, в ладони хлопнула, Бурана кликнула да велит ему:

– Лети на поле, что перед теремом раскинулось, да гусляра этого застуди насмерть! Оскорбил он князя нашего, пред его теремом песни весенние поет!

Выглянул Буран за ворота, видит: не простой мужик перед ним сидит, а старый их знакомый, самой Матушкой береженый. Испугался Буран, захлопнул ворота, к Метелице воротился.

– Гусляра этого губить – против Матушки идти, беду верную себе творить. Уж коли дошел до ворот наших, знать, судьба такая.

Долго бранила его Метелица, долго пугала, что, ежели Ясну они не сберегут, не сносить им всем голов, только Буран на своем стоит: надобно, так сама иди. Кликнула Метелица Ветер Северный, с тем же повелением к воротам его послала. Не убоялся тот, засвистел по полю, крепко на гусляра накинулся, да только и он ни с чем воротился.

– Принялся я гусляра стегать, морозить – откуда ни возьмись Гордана появилась да прочь меня погнала. Уж супротив нее не посмел я идти.

Еще пуще испугалась Метелица, прогнала помощников нерадивых, задумалась.

«Видно, нет у князя нашего никого вернее меня! Придется самой идти. Хоть и стара я стала, да против человека простого сил-то хватит».

Вышла тихонько за ворота, начала то с одной, то с другой стороны поддувать, подстужать, только Гордана и ей подобраться не дает. Сколько ни старалась старуха мимо княжны проскользнуть – не удается никак: хватает та да прочь отшвыривает. И навалилась бы на девку капризную всею силой, только Гордану трогать князь Мороз пуще всего не велел: пальчик единый застудит ей Метелица, не будет спасения от гнева княжьего. Побилась-побилась Метелица да так ни с чем в терем и воротилась. Заперла ворота на сто засовов, закрыла двери на сто замков да сугроб побольше у входа намела: не пройти гусляру, а там уж князь воротится да сам его и одолеет.

До самой ночи играл гусляр, покоя Ясне не давал. И сладко ей про весну теплую да про сестрицу милую слушать, да только сердце такой болью отзывается, что и вздохнуть нельзя. Метелица вокруг нее вьется, одеялами снежными кутает, водой студеной обмывает, только не унимается боль, от каждой песни сильнее разгорается. А и как ей уняться, коли от песен лед на сердце тает да трескается, осколками острыми колет.

«Нешто песня простая колдовства княжьего сильнее? – испугалась Метелица. – Этак он сердце-то ей растопит, если не прогнать. Да только кто ж его прогонит, коли и Матушка, и Гордана берегут?! Где же князь-то наш?»

Как спустилась ночь – смолкли гусельки, только Ясне от того не легче. Вспоминает она песни радостные, весенние, сама себе сердце бередит, да прекратить не может: льется, точно дождь с неба, песня за песней в головушку усталую, бьется, точно волны речные, о сердце-льдинку, вот-вот расколет. Измучилась к рассвету, села бусинами ледяными наряд Морозу вышивать, унялось немного сердце, успокоилось, только все нет-нет да кольнет.

А Мороз того не ведает, ходит невесело по горнице Юновой, с братьями назваными спор ведет.

– Хоть и сурово, но по-другому никак: сама она платье зимнее надела, сама судьбу свою выбрала. Лягут снега на поля и леса, укрепится лед на сердце, станет Ясна мне послушной женой, верной помощницей. Будем с ней век за веком рука об руку идти, мир от беды в свою пору хранить.

– В свою пору хранишь, а в чужую сам беду творишь! – сердится Май. – Не успели мы с Весняной землю к лету отогреть, в негретую люди зерно посеяли – где взошло Матушкиными стараниями, а где и вовсе сгнило. Голод во всем мире великий! А за голодом, сам знаешь, другие беды потянутся так, что и в свою пору не убережешь.

Молчит Мороз, хмурится, жену нерадивую про себя ругает. Да только ругай, не ругай, прав Май: натворил он беды пуще прежних всех, с женой али без – тяжело будет исправлять. Долго спорили да Мороза бранили братья, наконец решили, что возьмут они от времени его по дню каждый вперед зимы, хоть немного дела в мире поправить. А Мороз, чтобы вновь беды не чинил, пусть эти дни у них посидит, посмотрит, к чему ревность его привела. Весняна с Ладой и рады: хоть на пару денечков, а тепло наступит, проще будет Гришуку сердце Яснино отогреть.

Сидит Мороз у Юна в светлом дворце, ведать не ведает, что беда к нему под ворота пришла, а слуги верные по домам попрятались.