Песня для Девы-Осени

Глава 37

– Что же ты рано так поднялась? – всплеснула руками Метелица. – Птицы еще петь только начали, а ты уже на ногах!

– Сон мне странный снился, – ответила Ясна, задумчиво в окно глядя. – Будто человек один в огне имя мое кричал, звал. И будто знала я, что это за человек, и горько мне было оттого, что в огне он. Хотела к нему броситься, да пламя подступиться не дает, хотела за водой бежать, да тьма кругом непроглядная, только дом один и пылает. Стала я землю руками брать и огонь закидывать, палец уколола обо что-то и проснулась. К чему такое снится, нянюшка?

– Известное дело к чему! – ответила та, усаживаясь рядом с пяльцами. – Люди за лето от жары утомились, вот и зовут тебя, чтобы ты им прохладу принесла скорее. Да только люди-то вечно недовольны то теплом, то холодом, их слушать, так никакого порядку не будет. Рано еще, Ладино время не кончилось, пусть ее просьбами своими донимают.

– Отчего ж другие люди не снятся, один только? – удивилась Ясна.

– Кто ж его разберет? – отмахнулась Метелица. – Знать, запомнился чем: бородой али ростом богатырским, вот и снится теперь за всех людей.

– Нет, не то, – покачала головой Ясна и взялась за прялку. – Другое что-то, точно ниточка какая к нему тянется, да все из рук выскальзывает, не ухватить.

– Полно сердце снами пустыми бередить! – рассердилась Метелица. – Это девки людские правды не знают, так на воде гадают, а нам о таком и помышлять стыдно.

Тем же вечером пришла Метелица к Морозу, на колени упала, слово молвить просила.

– Молви, коли важность какую принесла, – кивнул Мороз.

– Тает твое колдовство, князь, – поднимая голову, вздохнула Метелица. – Видит Ясна своего гусляра во сне. Имени не помнит, но сердце о нем тревожится, оттаивает, стало быть.

Нахмурился Мороз, головой качает.

– Скоро лето кончится, засыпать природа станет, и сердце уймется, застынет снова. А покуда про гусляра ни слова ей, в сторону разговоры все отводи да работы дай побольше, пусть узором каким себя займет али шубу мне новую пошьет.

Поклонилась Метелица и прочь пошла, а Мороз крепко задумался. Уж коли льдом скованное сердце гусляра чует, знать, не так все просто здесь. Кабы и правда не добрался он до терема ледяного. Только как ему помешать? Не Морозово сейчас время – Юнова власть на земле, только и остается в тереме сидеть да на воду гадать. Ну да в чем беда? Мимо осени не проберется, а уж там чем дальше, тем больше у Мороза власти будет – найдет, как гусляра унять.

Долго ехал Гришук, не оглядываясь, дальше гнал Гнедушку от города недоброго, от людей, что хуже черта самого. Молчала и кикимора в сумке у седла, не выла, на свободу не просилась, знать, о своем думала, али дремала. Раз ли солнце всходило, больше ли – неизвестно, стало темнеть сызнова, спохватился Гришук, что не один он едет, что Груня у седла небось уморилась совсем и от тряски, и от голоду. Нашел полянку под деревьями, сумку отвязал, открыл.

– Выходи, Груня, полно гостить.

Глядь – стоит перед ним кикимора, глаза – заспанные ли, заплаканные ли, кто разберет – протирает.

– Приехали уже, что ли?

– Нет еще, – отвечает Гришук, а сам лошадь расседлывает. – Надобно лошади дать отдохнуть, и нам поесть и вздремнуть не помешает.

Пожала Груня плечиками худенькими.

– Вздремни, коли есть нужда, мне отдых не нужен. Только в лес меня отпусти на четверть часа, а уж потом отдыхай, а я буду сон твой стеречь.

– А не боишься одна по лесу ходить? – усомнился Гришук. – Темнеет уже.

– Чего там бояться? – удивилась кикимора. – С лешими я на одном языке говорю, а от людей спрячусь так, что и вплотную подойдут, не заметят.

– Ну иди, коли есть нужда, – отмахнулся Гришук, достал припасов из сумки да сел на бревно.

Сидит, хлеб жует, думу невеселую думает, однако чует – не один он здесь, смотрит кто-то из чащи, а близко не подходит. Сперва подумал, Груня это, да только с чего бы она вдруг прятаться стала? Доел Гришук кусок хлеба, а второй на камень положил да отошел, будто лошадь позвать. Слышит – сзади зашуршало тихонечко так. Обернулся Гришук да как схватит гостя незваного. Закричал тот, зарычал, точно зверь лесной, только Гришука таким разве проймешь, знай себе вяжет. Повязал, отошел, глядит – перед ним мужичок небольшой с бородкой косматой, реденькой, руки распутать пытается, пыхтит. Покачал Гришук головой.

– Ты чего ж это, брат, воровать удумал? Али не знаешь, какое нынче за воровство наказание?

Притих мужичок, глянул на гусляра – смотрит Гришук, а глаза-то молодые совсем и усталые-усталые.

– Видит бог, не со зла дело лихое замыслил, – вздохнул мужичок. – Я уж год по городам и весям таскаюсь: голодно больно.

– А чего ж ты таскаешься без дела? – удивился Гришук. – Вроде не хромой, не безрукий, можно было бы и работу добрую сыскать, а не на большак идти.

– Оттого и таскаюсь, что дело есть, – огрызнулся тот. – И не разбойник я никакой, просто мимо шел, а тут ты со своим хлебом.

Видит Гришук – мужичок-то весь худой, кости торчат, сидит, шатается.

– Ну так попросил бы добром: странник страннику не откажет. – Отломил хлеба кусок, ему протягивает. – Угощайся.

Мужичок так и подскочил на месте, вцепился в хлеб прямо зубами, рычит, рвет его, что зверь мясо. Вмиг прикончил кусок да на сумку смотрит. Гришук еще отломил, потом еще, так всю краюху мужичонке и скормил. Съел тот хлеб, заулыбался.

– Спасибо тебе, добрый ты человек! Иные только били, хоть я и добром просил, а ты пожалел. Век тебе благодарен буду, а коли развяжешь да от костра ночного не погонишь, так и детям своим и внукам прикажу добрым словом вспоминать.

Гришук головой покачал.

– Кабы пришел ты ко мне добром, я бы и вязать не стал. А теперь почем знать, что ты мне ночью горло не перережешь али не обкрадешь, коли я веревки-то сниму?

– Помилуй! – вскинулся мужичок. – Мы же хлеб с тобой преломили! Я теперь иначе как братом тебя и звать не могу!

Потом вдруг притих, прищурился хитро.

– К тому ж вижу я, что непростой ты человек.

– Как это – непростой? – удивился Гришук.

– А вот так и непростой! – улыбнулся мужичок. – Сама Матушка тебя знаком своим отметила, чтобы никто из нашей-то братии ненароком злого чего не замыслил. Я сперва-то не приметил, потому за хлебом и полез, а как повернулся ты ко мне, ну, думаю, пропал, против воли Матушкиной пошел.

Вспомнил Гришук водяного Микиту – тот его тоже сразу приметил.

– Так ты, выходит, не человек?

– Не человек, – не отпирается мужичок. – Да тебе, я вижу, не привыкать: не впервой с нашим братом знаешься.

– Твоя правда, – согласился Гришук.

– Ну а коли так, то знаешь, что всем нам земля – матушка родимая, все от нее рождаемся да в нее воротимся, и клятву на Земле-матушке нарушить мы не можем.

Потянулся руками связанными, захватил горсть земли, лицо ею отер.

– Матушка-землица, тобою клянусь, что слово мое крепко и нерушимо. Никогда впредь зла ни словом, ни делом, ни мыслею единой этому доброму человеку не сотворю, век благодарность моя будет его в каждому дому встречать. А коли вру, пусть дом мой сквозь землю провалится и сам я вместе с ним!

Сказал так, поклонился до земли самой, насилу выпрямился. Кивнул Гришук, на всякий случай Матушку припомнил словом добрым да стал мужичонку развязывать. А тот ничего: тихо сидит, не дергается. Свернул Гришук веревку, в сумку убрал, глядит – а мужичок уже хворост из лесу тащит.

– Ночи студеные, надобно костер сделать.

Сложил кучку веток, пошептал, пофыркал на них – занялось пламя. Сел Гришук у огня, смотрит на гостя своего незваного.

– Чей ты, брат, будешь? Не леший, не водяной: те огня боятся.

Вздохнул мужичок грустно, руки к костру протянул:

– Домовой я, Тихон.

– Домовой? – удивился Гришук. – Это что ж за напасть домового из дома выгнала?

– Тиша! – взвизгнуло в кустах, и к костру выкатилась Груня. – В самом деле ты?

– Груня! – выдохнул домовой и сгреб кикимору в охапку. – Жива-таки, дуреха!

– Ой, дуреха-а-а! – завыла кикимора, утыкаясь в его бороду. – Говорил ты мне, что плохой он человек, а я не поверила! Ох, Тиша-а-а…

Груня вдруг перестала выть и подняла глаза на домового.

– А ты что здесь делаешь?

Домовой усмехнулся, снова прижимая кикимору к себе:

– За тобой пошел, дуреха.

– За мной? – выдохнула Груня. – А дом как же?

– Да на что он мне одному, – махнул рукой Тихон и кивнул Гришуку. – Вот она, напасть моя, что домового из дома выгнала.

Кикимора молчала, бессмысленно перебирая тонкими пальчиками реденькую бородку домового, а Тихон стоял, вцепившись в ее плечи, словно боялся, что, ежели отпустит, она непременно растает, точно дым в ночном небе.

– Я-то Груню с малых лет знаю, сватался даже к ней, было дело. Да отец тогда не отдал: мала еще, говорит, через годик приходи. А она возьми да и уйди к человеку, никого не спросясь, – вздохнул Тихон. – Да не к кому-то, а к этому… У него как раз мать померла да дом ему оставила, и меня вместе с домом. Тяжкое было время, думал я уйти в другой дом или вовсе в другую деревню, только непросто это – домовому с местом родным расстаться: век назад тянуть будет. А тут мужик этот бессовестный вдруг засобирался куда-то, в одну седмицу продал все хозяйство и ушел. И Груню с собой увел. Вот и получилось, что ушли они, а в дом новые хозяева въехали со своим домовым, – развел руками Тиша. – Да не один он – с семейством. Не гнали меня – честно хотели поделить дом-то, мол, мы здесь, ты здесь, да только не смог я так: у него детишки бегают, визжат, жена вон тоже, не красавица, но есть, а я один остался. И дуреха эта еще из головы не идет, все думал, как она на чужбине, люди-то не везде к нашему брату с терпением относятся, иные и обидеть могут. А тут, вишь, как повернулось. Выходит, и не любил он ее вовсе.

Тиша поутру умылся в ближайшем ручье и как-то сразу помолодел, даже голос изменился: в сумраке Гришук было того за старика принял, а теперь глядит – домовой-то не старше его. И Груня изменилась: тише стала, задумчивее, выть и причитать совсем перестала, а как ушла в лес за ягодами, послышалось из-за берез ее пение.

– Да как же ты ее нашел? – сильнее удивился Гришук.

– Да как… – Тиша пожал плечами. – Из села в село ходил да у домовых о ней спрашивал, кикимор-то по свету не так чтоб много таскается, вот и дошел. Почитай, год шарохался. – Домовой подкинул дров в костер и принялся нанизывать на острую палочку грибы, что собрала Груня. – Возвращаться надо, далеко мы от дома забрели, нехорошо это, Хозяин беспокоится.

– А что Хозяин ваш? – спросил Гришук. – Суров, говорят. Не погонит?

Тишка только рукой махнул:

– Куда ж он нас погонит? Будто надо ему, чтобы наш брат среди людей шатался и безобразничал?! Он на то и Хозяин, чтоб приглядывать за всем. А суров он только к людям, но и тех без нужды трогать не станет – не его вотчина. Да и Хозяюшка не даст. – Домовой прищурился и посмотрел на Гришука. – А ты никак боишься его?

– Не его я боюсь, – вздохнул Гришук, – а того, что скажет он. Я ведь, как и ты, за любимой еду, да только сам не знаю, далеко ли: уж которую седмицу весточки от нее нет. Отправили меня Лада с Юном у Хозяина вашего справиться, не в его ли царстве моя Ясночка.

– Вот оно как… – протянул домовой, почесывая бороду. – Значит, ты и есть Гришук-гусляр…

– А ты, никак, слыхал про меня? – удивился Гришук.

– Да кто ж о тебе не слыхивал?! – Домовой подпрыгнул и хлопнул себя по коленям. – Люди разве что, ну так им дела мало до того, что в мире творится. А у нас уж давно по рекам и лесам весть о тебе прошла, сама Матушка помогать просила чем сможем. Вот я недотепа! Не признал! Кому ж еще, как не Гришуку-гусляру, Груню мою выручить на ум бы пришло?!

Домовой протянул Гришуку палочку с грибами и подсел поближе.

– Ты про Хозяина нашего дурного не думай: он суров, да справедлив. К тому ж про тебя тоже наслышан, уж и Микита, и Афанасий-лесовик слово доброе о тебе передавали. Так что ждет тебя Хозяин. Да и мы с Груней спасителя своего не забудем. Главное – Хозяюшку его не обидеть ненароком: он ее страх как любит. Ну да ты парень негордый, даже к кикиморе с сердцем отнесся. – Тиша достал другую палочку и отложил в сторону, а третью уже себе взял. – Как доберемся до деревни нашей, ты у моста меня жди: я Груню наперво отведу домой, а потом ворочусь да к Хозяюшке тебя сведу. Ты ей все, как есть, расскажи, не утаивай: она у нас добрая, до чужого горя участливая, за тебя перед мужем заступится. А уж там сам разберешься, как быть.

Домовой помолчал, обгладывая грибы с палочки, поворошил угли и кивнул Гришуку:

– Нет у меня всего знания-то, да и почто оно мне? Только смекаю я, что, кабы была Ясна в том краю, откуда не воротишься, уж давно весть об этом раскатилась по всем землям, не было бы нам ни лета теплого, ни урожая обильного: она хоть дочь и непокорная, но все ж отцом и матерью любимая. А раз небо-то тихое да земля гладкая, знать, жива твоя Ясна.

Ничего не ответил Гришук, но на сердце от слов домового светлее стало.