Песня для Девы-Осени

Глава 33

– Тише ты, не буди, – шикнул Гришук на прискакавшую белку. – Умаялся он с вами, пусть подремлет.

Но белка ловко увернулась от гусляровой руки, прыгнула прямо на голову лешему и принялась беспокойно лепетать ему в самое ухо. Дед Афоня схватил рыжую за хвост и хотел было отшвырнуть подальше, но та, не переставая сердито тараторить, укусила его за палец.

– Ах ты, воротник бабий! – рассердился спросонья леший. – Чего покою не даешь?

Белка визгливо крикнула что-то и обиженно отвернулась, качаясь на хвосте. Афоня отпустил ее и подскочил на ноги.

– Тьфу ты, бестолковая! И чего сразу не разбудила?!

Он попытался сделать шаг, но круто накренился влево и снова повалился на землю.

– Напоил меня, бессовестный гусляр! – ворчал Афоня, пытаясь подняться. – Ажно ноги не держат!

– Да куда ж ты собрался, дед Афанасий? Мы ж только петь начали.

– Иди с мужиками пой, – отмахнулся леший, снова насупливая мшистые брови. – Не до тебя сейчас!

Гришук пожал плечами и убрал гусли в кожух.

– Этак ты к утру до дома доберешься. Дай провожу, а то, вижу, торопишься.

– Как тут не торопиться, когда дитя плачет? – вздохнул Афоня, опираясь на руку гусляра. – Проголодался поди внучек мой, а меня рядом нет, вот и расплакался.

– Внучек? – удивился Гришук.

– Внучек-внучек, – кивнул Афоня, с трудом волоча ноги. – Махонький совсем, а голосище-то ого-го! На весь лес!

Гришук прислушался, пригляделся: на деревьях суетились белки, спугивая крикливых птиц, в кустах шуршало и похрустывало, точно кто шишку лущил, в вышине, над белками и птицами, прокатывался по сонным макушкам ветер, огромной ладонью оглаживая косматую гриву. И ни слов, ни плача.

«Чудится старику на хмельную голову, – решил Гришук. – Откуда у лешего внук? Ну да бог с ним, мне бы козу найти да Ладе привесть».

Вдруг слышит: и правда, плач детский сквозь лесные шорохи пробивается, да сердитый такой, требовательный! И Афоня услыхал, головой закивал, заторопился, в корнях путаясь.

– Иду-иду, Митюша! Иду, внучек!

Хотел было гуслярову руку выпустить, да ноги с меду не держат, поворчал, а делать нечего – не дойти самому. Далеко раскатывается по лесу детский плач, всех переполошил, перетревожил. Идут Гришук с Афоней, а навстречу то белка спрыгнет, заругается, то заяц из кустов под ноги бросится, то птица выпорхнет, и все к лешему, а тот только охает и быстрее идти старается. Наконец совсем близко крик послышался, ступил Гришук вслед за лешим сквозь полосу темных елей – вынырнула из ниоткуда избушка, такая же мшистая и дряхлая, как сам леший, только вместо бороды плющ по самые окна затянул. А у избушки под коновязью крытой люлька на столбах раскачивается, криком заливается. Афоня руку Гришукову выпустил да к люльке, о столб оперся, наклонился и гладит кого-то. Перестало кричать, захныкало обиженно, заворчало тихонечко жалобно. Подошел Гришук ближе, видит: лежит в люльке мальчонка махонький, рыженький, в конопушках весь, носик острый, глазенки, точно плошки, огромные, и к Афоне ручки тянет.

– Да не могу я тебя взять: уронить боюсь, – развел руками леший. – Напоил деда-то гусляр, вишь, на ногах едва стою.

Мальчонка видит, что на руки его не берут, открыл рот пошире и давай опять лес криком донимать. Заохал, зашикал на него Афоня, принялся люлечку качать да бормотать что-то напевное – прислушался мальчуган, да все не успокоится никак, ручонки в рот тянет, кулачки мусолит.

Приметил это Гришук и говорит:

– Дед Афанасий, так он у тебя голодный!

Старик спохватился, хлопнул себя по лбу.

– А и правда! До свету еще кормил ведь! Вот бестолковый у тебя дед-то, Митюша!

Мальчик точно понял, приумолк, глядит на деда глазенками-озерами. Афоня люлечку покачал немного, пальцем внуку погрозил.

– Ты лежи тут тихо, а я пойду козочку подою.

Стоило деду пропасть с глаз, как внук снова раскрыл рот, но Афоня не вернулся, а, спотыкаясь, направился в избушку, только на ходу крикнул гусляру:

– Поиграй ему покуда, Гришук, будь другом. А то ведь оглохнем, пока доить кончу.

«И то правда, – согласился Гришук, доставая гусли. – И откуда в таком маленьком столько голосу?»

Сел на лавочку возле люльки да принялся струны перебирать, колыбельные вспоминать. Мальчонку звуки незнакомые с крику сбили – замолчал, слушает, только изредка, как голод напоминает о себе, попищит жалостливо да снова смолкает. А дед Афоня из избушки вышел, огляделся, Гришука увидел – и замер на пороге. Постоял так, повздыхал и вышел, а за собой козу вывел, да непростую, шерсть под солнышком так и вспыхивает искорками, так и струится по бокам ручьями золотыми, а на боку гребень деревянный запутался. Подвел Афоня козу поближе, зыркнул снова на Гришука, привязал ее и доить принялся. Потом достал откуда-то пустой коровий рог, налил в него молока жирного и над люлькой склонился.

– На вот, голосистый, покушай.

Мальчонка схватил руками рог и принялся жадно сосать прикрепленный к нему кожаный мешочек.

– Ишь, ты, голоднющий какой! – удивился Афоня. – А говорят, этим молоком всю землю накормить можно. Неужто Митюша больше Земли-матушки съесть может?

– Значит, знаешь, чью козу свел? – откладывая гусли, спросил Гришук.

Афоня вздохнул и посмотрел на внука.

– Как не знать! Не всякая коза золотую шубу носит. Да я не уводил: она всегда в лесу моем бродит, услыхала, что Митюша плачет, и пришла, ну я ее веревочкой-то и привязал. – Он повернулся к Гришуку и посмотрел на него голубыми глазами, такими же большими и невинными, как у Митюши. – Я ж не для своего удовольствия: мне внука кормить надо! Он, вишь, махонький совсем, только молоко и может сосать. А теперь козу заберешь, что кушать будет? Помрет ведь.

Старый леший всхлипнул и стер крупную слезу.

Гришук отвел взгляд и задумался.

– А откуда он вообще у тебя взялся? Человеческий же вроде.

– Эх-эх, – вздохнул Афоня, забрал у Митюши пустой рог и принялся качать люльку. Мальчишка зевнул и стал жмурить глазки. – Ясное дело – человеческий, мои-то пра-правнуки уже давно сами бородатые ходят. А этот… Да кто его знает, откуда взялся. Месяц назад пришла откуда-то ночью девка нездешняя, принесла кулек этот, на пенек положила да и оставила. Я было на село его принес – не признает никто, ну оно и понятно: там своих ртов хватает. Хотел Кикиморе подкинуть, все ж таки баба какая-никакая, – не взяла, только и посоветовала, что молоком коровьим или козьим кормить по пять раз на дню. А тут коза эта подвернулась, ну я и оставил его себе, не бросать же в лесу одного: пропадет, мал больно. Теперь вот не знаю, как быть: и козу вертать-то надо, все поля посохли, думаешь, не вижу, и голосистый этот крепко за душу взял, зараза!

Леший стукнул кулаком по столбу, начавший дремать Митюша испуганно вздрогнул, завозился и захныкал.

– Да тихо ты, тихо, не скули, – шикнул Афоня, размазывая по щекам слезы. – Не бросит тебя дед, не боись. Может, лосиха выкормит али медведица, мало, что ль, зверья в лесу?

Митюша еще немного похныкал и наконец уснул. Афоня постоял над люлькой, пошмыгал носом, потом подошел к столбику, отвязал козу и протянул веревку Гришуку.

– Забирай, ты ж за ней пришел.

Гришук не берет, смотрит на старика да на люльку, и у самого слезы на глазах наворачиваются.

– А как же Митюша-то? Чем кормить будешь?

– Не твоя забота! – сердито рыкнул леший. – Что, зверей в лесу мало? Вон я белок и кроликов сколько выкармливал, чай, и с этим разберусь. Бери, пока добром отдаю, да ступай к Ладе!

Гришук принял веревку, а все неспокойно на сердце.

– Ты не серчай на меня, дед Афанасий. Не по своей воле козу забираю, сам знаешь, мировая нужда. Но и вас в беде не оставлю, куплю тебе козу в селе.

Ничего не сказал Афоня, плечами только дернул да снова над люлькой склонился, а Гришук с козой к селу пошел.