Песня для Девы-Осени

Глава 19

Седмицу ли две ехал Гришук спокойно: ни метель его не донимала, ни стужа. Тянулась дорога ленточкой веселой прямо на восток, капель по утрам радостным звоном поднимала, студеной водой умывала, и на душе у него тоже становилось радостнее. Нет-нет да и достанет где гусельки по просьбе хозяина гостеприимного али на именинах кому сыграет: везде гусляра молодого привечают, везде хлебом-солью встречают. Да только вспомнит, как вдвоем они с Ясночкой на праздники ходили, как хороводы она веселые под гусельки его заводила, как голоском звонким подпевала да плясала всем на диво, так снова тоска его берет, опускаются руки, замолкают гусли.

Очередного дня исход застал Гришука в глухом бору. Темен лес, хоть и снегом усыпан почитай до конского брюха, хмур да неприветлив. Ни птичка с ветки не вспорхнет, ни белка не проскочит, точно в дрему все погружено. Гнедушка в снегу глубоком увязает, фыркает, ушами прядет, и у самого́ Гришука мрачно на сердце становится. Только гусляра молодого не так-то легко напугать: сжал листик, что на груди заместо ладанки висит, выпрямился во весь рост да песню удалую затянул.

Еще пуще темный лес нахмурился, закачал седыми ветвями, зашумел, только песню молодецкую, коли раззвенелась она на всю округу, унять не просто. Сердится лес, а Гришук знай себе поет, и от песни лихой и лошадь легче идет, и на душе светлее становится. К ночи выехал на поляну широкую да на ней заночевать и решил.

Только не спится Гришуку, все жену любимую вспоминает да тоскует. Вдруг точно слышится ему, что зовет его Ясночка из лесной глуши. Голову поднял, прислушался: нет ничего, только ветер ветками шумит, снег осыпает. «Все мысли о тебе, милая, – вздыхает Гришук, – вот и голосок твой нежный мерещится». Повернулся на другой бок, тулуп на голову накинул и давай про себя колыбельные напевать. Наконец стал его сон брать, вдруг снова голос милый зовет его, да будто ближе. Не отзывается Гришук, прислушивается: слышит, снег поскрипывает, точно от шагов чьих-то торопливых, и совсем уж возле поляны зовет его кто-то Ясниным голосом:

– Гришук! Где ты, милый? Почему не отзываешься? Холодно мне одной в лесу, боязно в темном!

И так жалобно зовет, причитает, что не выдержал Гришук, вскочил.

– Ясна! Ясночка! Зорька моя! Здесь я, за тобой пришел!

Вздохнул кто-то тяжело в темноте на краю поляны, заплакал горько и прочь пошел. Кинулся Гришук следом, бежит по лесу темному, в сугробах увязает, за ветки зацепляется, зовет жену, да слышит только, как плачет кто-то и все дальше уходит. Долго бежал Гришук, долго звал, да все тише шаги становились, а после и вовсе смолкли.

– Ясночка! Милая! Где же ты?! – крикнул Гришук, но в ответ только шапка снежная с дерева ему на голову бухнулась, и совсем все смолкло: ни шагов торопливых, ни плача горького, молчит лес густой, в дрему погружен.

«Никак почудилось? – удивился Гришук. – Никак леший меня водит? И чего ему зимой неймется?»

Остановился, едва дух переводит, оглядывается: в самую чащу забежал, темно кругом, неба над головой и того не видать, откуда пришел – неведомо.

«Утра дождусь, – решил Гришук, – там по своим же следам и выйду к поляне».

Присел на пенек, задумался, задремал почти, да вдруг опять Ясночка его зовет:

– Гришук! Любимый мой! Ты ли вслед за мной по лесу пробираешься?

Вскочил гусляр, на голос бросился.

– Я это, Ясночка, я! Подожди, милая, не беги, темень такая, что не вижу ничего вокруг!

Смолк голос, остановился Гришук, куда идти – не знает. Зовет милую, да только эхо откликается.

«Точно леший куражится! – рассердился Гришук. – Заведет в глушь, там и шею сломать недолго».

Только сердце нет-нет да и стукнет беспокойно: вдруг и правда Ясночка его кличет? Едва решил присесть – снова слышит:

– Озябла я тебя дожидаться, Гришук! Где же ты?

Уже тише пошел Гришук, ногой дорогу сперва проверит, потом ступает, а голос зовет, надрывается, слезами заливается. Не выдержало сердце, снова бегом бросился Гришук да едва на ветку торчащую не налетел. Остановился, призадумался: «Была бы то Ясна, стала бы она от меня по лесу убегать? Уж она-то уразумела бы, что стоять надобно да звать громко, коли заблудилась. Да и не заблудится она в лесу, чай, не простая девка-то».

Сел, шапку на самые уши натянул да решил до свету с места уж не трогаться. Только голос не унимается, точно под шапку пролезает, тихий да печальный:

– Видно, не любишь ты меня, Гришук, коли одну в лесу бросить решил злым волкам на съедение. Насилу убежала я из терема Морозова, да, гляжу, не рад ты мне. Придется мне к Морозу воротиться, бог даст, прибьет он меня в гневе, хоть не буду век мучиться.

Бросились шаги прочь, заскрипели сучья тонкие, вдруг шорох громкий раздался, и криком испуганным лес наполнился. Сбросил Гришук шапку, кинулся милую свою выручать, да и двух шагов не ступил: затрещали под ногами сухие ветки, и провалился гусляр в овраг глубокий.

В себя пришел, чувствует – умывает его кто-то да шепчет ласково. Открыл глаза, а над ним снова Матушка-земля склонилась, головой качает.

– Ну куда же ты, Гришук, по ночи-то кинулся? Не ровен час, расшибся бы, да я вовремя подхватила.

Сел Гришук, водицей волшебной умылся и рассказал матушке, как водил его по лесу голос Ясночкин да в самую глушь завел.

– То не Ясна тебя звала, а Вьюжана, Морозова прислужница, – сказала Мать-земля, – голосом чужим стонать она большая мастерица. Будет впредь зазывать, ты листочек мой к уху приложи да через него и слушай, кто зовет тебя.

Поднялся Гришук на ноги, глядит, а рядом уж Гнедушка его дожидается, и на седле шапка лежит, что он в чаще бросил. Поклонился в ноги Матери-земле, поблагодарил, что сгинуть не дала да уму-разуму научила, а та и говорит:

– Будет и дальше Мороз тебя путать да препоны чинить, но ты не робей, главное, листик мой, что бы ни было, не снимай. А коли морок какой почудится, брызни на него водицей, что за пазухой носишь, он и растает сразу. Да осторожней будь: мне нынче далеко уходить надо, дочь младшую ото сна поднимать, не смогу за тобой уж приглядывать.

Распрощался Гришук с Матерью-землей и дальше двинулся. А бураны и метели снова к Морозу полетели да рассказали ему, что сама Мать-земля гусляра от беды бережет, не совладать с ним, знать, никак. Не по нраву это Морозу пришлось: никогда ни Земля, ни Небо в дела дочкины не мешались, а тут помогать вздумали, да не законному мужу, а мужику простому! Крепко Мороз задумался, семь дней и семь ночей думал, наконец дождался часа, когда Ясна уснет крепко, пришел в светлицу ее, срезал ленту с волос и ушел.