Песня для Девы-Осени

Глава 36

Проснулся Гришук с первыми лучами, гусли свои водицей волшебной сбрызнул и пошел, как обещал, дело справлять. Только за порог – а там уже люд собрался, таращится во все глаза. Как увидели гостя живого-здорового, крякнули, в затылках заскребли, да подойти никто не решается. Гришук и не торопит никого, знай себе вышагивает к постоялому двору – а народ за ним.

Вот зашел Гришук, хлеба и мяса холодного взял и сел у окна. Косится на него народ, перешептывается, наконец, корчмарь[11] не вытерпел, подошел.

– Народ молвит, ты в брошенной хате ночевал.

– Правду молвит, – отвечает Гришук, да с рассказом не торопится, знай себе жует.

Корчмарь постоял и прочь пошел, однако ж воротился скоро, да не с пустыми руками – с кружкой квасу.

– А как же ты с кикиморой-то сладил?

Гришук квасу отхлебнул, рукой махнул.

– Нет там никакой кикиморы, брешут!

Корчмарь так и подскочил на месте.

– Это как же нет? Куда же она делась? Ведь не с пустого места хозяева хату новую покинули!

– Ну а мне почем знать? – пожал плечами Гришук. – Видно, надоело ей одной жить, вот и прочь пошла.

Постоял-постоял корчмарь, поскреб в затылке да и ушел ни с чем, а Гришук есть не торопится: поджидает. Прошло немного времени, заходит в корчму[12] мужик чернявый, бородатый, хозяин к нему и на Гришука показывает. Пошептались, хмыкнул мужик да прямо к Гришуку и направился.

– Доброго тебе утра и дня! Позволь присесть с тобой?

– Присядь, коли место любо, – отвечает Гришук, а сам костью в зубах ковыряется и за окно поглядывает.

Мужик посидел, квасу выпил да давай к Гришуку с вопросами приставать:

– Говорят, ты из дальних стран прибыл?

– Да уж не из близких, – усмехается гусляр.

– Знать, непросто нынче в городе нашем на ночлег устроиться?

– Отчего же непросто? – удивляется Гришук. – Стоит дом пустой на окраине, заходи да ночуй!

– Это как же там ночевать? Ведь кикимора в нем сидит!

– С чего ж ты взял, что сидит она там? Целую ночь спал, никого не видал и не слыхал.

Мужик так и подпрыгнул.

– Да как же не видал? Там она должна быть!

– А ты почем знаешь?

– Так ведь заперта же она там! – горячится мужик. – Плотник, что дом ставил, запер, не выберется!

– Знать, плохо запирал, – усмехается Гришук. – Кикимора нынче непроста стала: не всякий запор на нее сгодится.

Мужик чуть с табурета не упал.

– Это как же не всякий?

– Да так вот – не всякий! Я много городов-то объехал, наслышан от людей, что кикиморы нынче хитры шибко: сперва скажется запертой, повоет даже для виду седмицу-другую, а потом хватятся – а ее нет.

Мужик совсем растерялся.

– И как же узнать, обхитрила она тот запор али нет?

Потянулся Гришук, заскрипел табуретом, будто идти торопится.

– Кабы знал я, как ее запирали, посмотрел бы, а так чего попусту воздух колыхать?

Вокруг уж люди собрались, слушают, головами качают, да не вмешиваются в разговор. Гришук корчмаря крикнул, идти собрался, а мужик следом.

– А ежели скажу, как заперта, – посмотришь?

Гришук только фыркнул.

– Да откуда ж тебе знать-то? Чай не ты ее запирал.

Зашептался народ, зафыркал смехом, но все не вмешивается, а мужик сник сперва, да видит Гришук, что неймется ему.

– Пил я с тем плотником, он мне и рассказал, – говорит мужик сам глаза прячет.

«Никак ты и есть тот плотник», – думает Гришук, а сам плечами пожимает и к выходу пробирается. Мужик не отстает, следом народ расталкивает.

– Погляди, правильно ли запор поставлен, а уж я тебя не забуду, золотом заплачу.

Остановился Гришук, повернулся к нему.

– Шапку золотом заплатишь?

– Заплачу! – не раздумывая махнул мужик и понизил голос: – Слушай, в печи, у самой трубы, в стенку тросточка камышовая вставлена. Ты погляди, может, поломалась она али вывалилась, иначе бы не выбралась кикимора никак: крепкий запор.

– Э-э-э, да разве так запирают? – отмахнулся Гришук. – Так и ребенка не удержишь, не то что кикимору. Ну да воля твоя, гляну.

– Вот спасибо, добрый человек! Ну, а я поутру завтра здесь тебя и буду поджидать, как уговорено, – обрадовался мужик.

Распрощался Гришук с ним и пошел по городу: где уздечку поглядит, где седло поругает, где орехов в меду прикупит. А народ за спиной шепчется, посмеивается, головами качает.

«Пусть себе смеются, – думает Гришук, – мне с ними за одни столом не сидеть, кикимору освобожу и прочь уеду».

Так весь день и проходил, к вечеру только к дому пустому воротился. До самого порога народ за ним по пятам шел, и мужик чернявый с ними, да за спинами чужими все прятался.

Только переступил Гришук порог, а кикимора к нему.

– Воротился! А я уж не верила, думала, тоже обманешь, как Богдашка мой, бороду нацепишь, черным покрасишь, будто не признает никто. Но я все вижу, всех узнаю.

– Стало быть, видела Богдана своего? – прищурился Гришук.

– Видела, – вздохнула кикимора. – Вон, у ворот самых выглядывает. Только он прежде без бороды был и беленький, а теперь черный стал, точно в саже вымазался.

– А как же ты его узнала?

– По глазам, – вздохнула кикимора. – Глаза-то у него с прищуром. Я, глупая, раньше думала, значит, внимательный, а теперь вижу: злые глаза, нехорошо глядит. – Кикимора опустилась на лавку и вытерла слезу. – И зачем я, дурочка, пошла за ним? Ох, горе мое горькое!

– Погоди, не вой, – шикнул Гришук, а сам в печь полез.

Кикимора так и подпрыгнула на лавке.

– Ты куда ж это? Нет там еды никакой, я не пекла.

А Гришук в самое устье залез, руку в трубу просунул и давай шарить. Шарил, шарил, наконец нащупал трубочку маленькую, пошатал ее туда-сюда да и вынул.

– Вот он, Груня, запор твой где запрятан.

Та глазища вытаращила, смотрит и молчит, а потом как завоет:

– Ой, и почто же ты меня освободил? Куда мне теперь, горемычной, податься? Как дом родной отыскать?

Гришук нахмурился, бросил палочку тростниковую на стол, гусли подхватил.

– Коли ты снова выть вздумала, так я лучше на улице ночевать стану.

Замолчала та, на него глаза большущие подняла.

– А я как же? Куда же мне деться-то?

– Ты теперь свободная, все дороги перед тобой открыты. Хочешь – Богдана своего лови да к ответу призывай, а нет, так домой к отцу-матери возвращайся.

Всхлипнула Груня, слезы утерла:

– Ну его, Богдашку, бог ему судья. Воротилась бы я домой, да дороги не знаю. Кабы кто добрый проводил меня, я бы в пути коня его стерегла, а уж дома отец с матерью отблагодарили бы.

Жалко Гришуку кикимору: забросила ее судьба в чужие края, люди тут лихие, а она молодая, бестолковая, пропадет одна. Да только и своя доля сердце бередит, спать спокойно не дает.

– Проводил бы я тебя, Груня, коли по пути нам. А медлить мне нельзя боле: иду я к самому Хозяину иномирному про жену любимую узнавать.

Всплеснула кикимора руками, щеки худые обхватила.

– Так ведь и мой домишко там, при Хозяине нашем! Большая людская деревня на берегу стоит, а на другом – Хозяина с Хозяйкою дом единственный, а за ним лес с болотами, вот в тех болотах-то и живу я с батюшкой, с матушкой да с сестрицами.

– Ну что ж, твое счастье, по пути нам, – усмехнулся Гришук. – Только надобно тебе коня добыть, я быстро поеду, останавливаться попусту не буду.

Повеселела кикимора, с лавки вскочила, ходит по горнице, с полу все подбирает, по местам расставляет.

– А мне лошадь не нужна, ты сумку свою приоткрой да скажи: «Полезай, гостья званая, покуда назад не выпущу» – я и залезу в сумку. Нужна буду – ты опять сумку приоткрой да и скажи: «Выходи, Груня, полно гостить» – я и вылезу. А уж как домой придем, я за тебя словечко замолвлю перед Хозяином.

Вдруг замерла посреди горницы, головой замотала туда-сюда, носом давай водить, да как взвизгнет:

– Горим! Пожар! – к двери бросилась.

Гришук с лавки поднялся, чует – гарью пахнет, сумку свою да гусельки взял, дверь толкает – не поддается, знать, снаружи кто подпер. А из подпола дым повалил горький, едкий да вдруг пламя как вырвется.

Заверещала кикимора, давай в окна барабанить, да те ставнями забраны – не открыть. Схватила Гришука за руку, к окну его волочет, а тот кашляет, спотыкается, совсем в голове все мутно от дыму да жару.

– Водицу свою открой! – кричит кикимора, только тот едва ли слышит ее Гришук: совсем плох от дыму, на пол валится да кашляет.

Схватила Груня бутылек, отхватила пробку и брызгает на него. Гришук кашлять перестал, прояснились глаза, забрал воду у кикиморы, сумку распахнул.

– Полезай, гостья званая, покуда назад не выпущу.

Стояла перед ним Груня и в миг пропала, будто не было, да некогда Гришуку дивиться – спасаться надо. Налил в горсть водицы Матушкиной и давай ее на огонь брызгать. Зашипел тот, зафыркал и стихать стал. Пробрался Гришук к окну, хватил его табуретом и выбрался наружу.

А за воротами народ собрался, кто с ведрами, кто с корытами воду тащит. Увидели гусляра, под руки подхватили его.

– Слава богу, выбрался!

– Воды ему принесите, воды!

– Разойдитесь, воздуху ему надо!

– Знахаря к нему пропустите, знахаря!

Отмахнулся Гришук от знахаря, воды только выпил.

– Где лошадь моя?

Смотрит – мечется Гнедушка по дороге, а в руки никому не дается: разбегается от нее народ. Пригляделся, а она не просто так мечется: мужика чернявого по земле волочет, запутался тот в поводе, лошадь его за руку и тащит. Подошел Гришук к лошади, позвал ласково, по шее взмыленной огладил да давай мужика отвязывать, а народ на того как накинулся:

– Вот он, поджигатель проклятый! Видели его с огнем!

Схватили его за бороду и ну таскать, глядь – а борода-то ненастоящая, в руках осталась.

– Так это ж плотник, что дом ставил! – крикнул кто-то из толпы. – Ату его, братцы! В колоду да сжечь!

– Погоди, народ, – осадил Гришук, – не годится это – без суда казнить. – Повернулся к мужику, за ворот на ноги поднял. – Почто же ты, Богдан, любимую свою сперва в доме чужом запер, а потом и вовсе погубить решил? Разве так с женой поступают?

Молчит Богдан, да старик один, что рядом стоял, и говорит:

– Коли о кикиморе речь, так поди не из-за любви он ее за собой водил. Кикиморы, известное дело, клады видеть умеют. Знать, потому и таскал, что клад найти надеялся, а как устал искать, так и решил избавиться.

Нахмурился Гришук, схватил мужика за шиворот и давай трясти:

– Правду старик говорит? Ради клада девку из дому скрал?

– Да какая ж она девка?! – сплюнул Богдан. – Она ж кикимора! Да вот бестолковой оказалась, ни один клад найти не смогла! Почто я буду нахлебницу эту за собой таскать?

Замахнулся Гришук кулаком, да кикимора из сумки шепчет:

– Оставь его, душу свою не черни. Люди простят, бог не спустит. Коли правда виновен он, так воротится ему моя печаль.

Ничего не сказал Гришук, швырнул Богдана на землю, на лошадь вскочил и прочь поехал. Долго народ вслед за ним бежал и остаться звал, самый лучший дом для ночлега предлагал да угощения, только гусляр и головы не повернул, так и выехал в ночь из города нерадушного.