Песня для Девы-Осени

Глава 20

Долго ехал Гришук на восток, к солнцу красному, уж с десяток сел и деревенек проехал, городов крупных торговых с пяток, да ни одного из них белокаменного. Наконец снова к лесу дремучему подъезжает. Неспокойно лошадь идет, всхрапывает то и дело, копытом снег роет, но тихо кругом, ни шума ветра, ни воя звериного. Да помнит Гришук, как в прошлый раз только заботой Матушки-земли и выбрался. Поехал было вдоль леса – не видно тому ни конца ни края, в другую сторону поехал – в обрыв глубокий уперся.

«Не объехать лес, – смекнул Гришук, – ну да я уже ученый, вдругорядь голоса́ слушать не стану».

Проверил листик под рубахой и с именем любимым на устах въехал под сень лесную. Ко всякому шороху прислушивается, к каждому движению приглядывается. Но спокойно в лесу, солнце заходящее сквозь ветки голые так и ласкается, капель тихонечко по лужам ледяным тенькает, весну накликает. И Гришук мало-помалу успокоился.

А Мороз меж тем не доверил больше дело важное слугам нерасторопным – сам взялся. Вышел ночью из терема, взмахнул посохом ледяным – целую гору снега намел да принялся из нее куколку снежную в рост человеческий лепить. Долго трудился, стан гибкий высекал, бедра крутые оглаживал, косу тугую заплетал. На славу вышла снегурка – точь-в-точь Ясна, только неживая. Взял Мороз глыбу ледяную, отколол от нее кусок, в грудь снегурке вложил да сказал:

– Не для любви и нежности сердце тебе даю, не для услады голос ласковый в уста твои вкладываю, а на погибель Гришуку-гусляру, что сманил жену мою, честь мою княжескую опорочил да порядок в мире нарушил.

Открыла снегурка глаза, посмотрела на Мороза, голову покорно склонила.

– Твоя воля, князь, для меня превыше всего. Отомщу обидчику твоему, смерть лютую принесу.

Повязал Мороз ей на косу ленту Яснину, вывел за ворота, махнул в другой раз посохом и приказал:

– Отправляйся в лес дремучий. В том лесу гусляр спит спокойно, беды не ведает. Не смогли одолеть его бураны и метели, сама Мать-земля хранит его, да от тебя, снегурка моя ледяная, не спастись ему.

Взметнулся вихрь, охватил снегурку и унес в темный лес.

– Просыпайся, Гришук! Сколько спать можно?

Открыл гусляр глаза, глядит: сидит рядом с ним его Ясночка да в плечо его толкает, будит.

«Сон это или морок какой, – вздохнул Гришук. – Неоткуда здесь Ясночке моей взяться, не отпустит ее Мороз из терема ледяного».

Закрыл глаза, на другой бок поворотился, да только не пропадает видение, снова за плечо его трясет.

– В такую даль за мной ехал, а теперь и не рад будто. Али другая уже глянулась?

Молчит Гришук да потихоньку за руку себя щиплет: больно руке, а девица все не отстает. Схватил Гришук листочек, прижал к губам пересохшим и прошептал чуть слышно:

– Пропади, морок проклятый, сгинь!

Заплакала Ясна, отвернулась от мужа.

– Видно, и правда не рад ты мне, не за мной на край света ехал, о другой сердце думает. А я, бедная, зиму целую тосковала, мужа милого вспоминала, от Мороза проклятого насилу вырвалась.

Видит Гришук – не идет морок с глаз. Нежто и правда Ясночка? Повернулся он, сел да смотрит на нее.

– Ты ли это, зорька моя ясная? Али снова Мороз надо мной насмехается, в чащу завести пытается?

Вытерла куколка слезы, повернулась к нему да глядит, головку набок склонив.

– Не под силу Морозу колдовство такое, чтоб человека живого сотворить, Гришук.

Смотрит на нее Гришук да узнать не может: на лицо точь-в-точь его Ясночка, и головку так же держит, и голосок ее звонкий, да глаза холодные, точно льдинки, ни любви, ни ласки в них.

– Под силу ли нет, того я знать не могу, – отвечает Гришук, а сам все за листик держится. – А скажи мне, душа моя, отчего глаза твои холодны, как озера замерзшие?

– А оттого холодны глаза мои, – говорит ему та, – что зиму целую ничего, кроме льда и снега, я не видела, голоса живого не слышала, вот и застыли. А ты прижми меня к груди, как прежде, отогрей сердцем своим горячим, буду снова женою ласковой и нежной.

«Правда ли нет, как узнать? – думает Гришук. – Матушка говорила через листик посмотреть».

Потянулся к листику своему волшебному, да нитка коротка. А девица все смотрит на него глазами холодными, слезы из этих глаз текут, да щеки румянцем не красят.

– Что же ты, Гришук, встал столбом? Что же не хочешь обнять меня, к груди прижать?

– Погоди, зорька моя ясная, – отвечает Гришук да сам нитку с шеи снимает, – наперво хочу я тебя от чар Морозовых укрыть, как учила ты меня сама. Надень листик свой золотой, Ясночка, тогда и обнимемся.

Попятилась та, руки вперед выставила, точно испугалась. Хмурится Гришук, головой качает.

– Что же ты не хочешь обережек свой надеть? Али боишься чего?

Отвечает девица, слезами заливаясь:

– Оттого не хочу, что тебе я велела ни за что не снимать его, не то беда будет, без него Мороз тебя мигом достанет. А мне он ни к чему: мне Мороз не страшен.

«Ведь и правда не снимать велела, – думает Гришук. – Да неужто ты это, зоренька моя ясная? Неужто сама ко мне пришла из терема ледяного?»

Поднял Гришук листик к глазам, чтоб на Ясну сквозь него взглянуть, да против света та стоит, солнце так бликами и рассыпается на листике, разглядеть не дает. Только и увидел Гришук образ белый. Стал кругом обходить, да и та не стоит на месте, все против солнца встает, Гришук ближе подходит – она пятится. Поднял он глаза к небу, видит: туча к солнцу подкрадывается.

«Погоди маленько, моя милая, – думает, – погляжу на тебя без солнышка, тогда уж и к груди прижму».

Куколка тоже тучку приметила, всплеснула руками белыми, заплакала пуще прежнего:

– Вижу, не веришь ты мне, Гришук. Коли не нужна тебе жена, вот тебе нож острый, вот тебе грудь моя белая – бей, не щади! – вынула из-за пояса кинжал да к груди своей приставила. – Не будет мне жизни без тебя, Гришук: не ты, так Мороз смертью лютой накажет. Мне милей на твоих руках глаза навек закрыть.

Не успел Гришук опомниться – замахнулась кинжалом в грудь белую, зажмурилась, дыхание затаила. Кинул он листочек золотой да к жене бросился. Вывернулась снегурка, в самое сердце Гришуку кинжал вогнала. Пошатнулся гусляр, руки протянул к жене да и слова вымолвить не смог, упал замертво. А снегурка ручкой махнула и растаяла в вихре снежном.

В полдень вошел Мороз к жене в светлицу:

– Хорошо тебе, Ясна, в тереме высоком жить, с ложечек серебряных кушать да из кубка хрустального вином запивать?

Удивилась Ясна речам его, голову склонила упрямо:

– Ни серебро, ни хрусталь не нужны мне в нелюбимом дому. Я свой долг выполнила: всю зиму послушно покрывала ткала белые, ни в чем тебе не перечила. Исполни и ты свое обещание: отпусти меня к мужу любимому, я уж осенью прекословить не стану, сама приду.

– Нет больше гусляра твоего, – ответил Мороз, – дальний лес ему могилою стал, снегом белым ее покрою.

Провел Мороз рукою по окну – затянуло все узорами кудрявыми, а как расступились узоры, увидела Ясна милого своего. Лежит он, глаза в небо распахнув, да на солнце яркое не щурится, а из груди кинжал торчит и кровавые цветы под ним распускаются. Вскрикнула Ясна и упала без памяти. Уложил ее Мороз на постель, окно решеткой частой забрал, дверь на замок большой запер.

– Нет тебе больше пути к людям, Ясна! Будешь до конца времен со мной рука об руку идти и покрывалом белым мир застилать.