Песня для Девы-Осени

Глава 25

Лед на излучине вздулся ломаной сахарно-белой коркой, сердито затерся и загудел в заснеженных берегах, словно не решаясь тронуться с места.

«Играй не играй, а водяной через такой лед и не пропихнется, – вздохнул Гришук, откладывая гусли и подбирая толстую палку. – Тут сперва путь расчистить надо, а потом уж играть».

Он поднялся с места и принялся расталкивать палкой ледяные глыбы. Лед поддавался тяжело, точно боролся, не желая освобождать реку из зимнего плена: соскальзывал, норовя опрокинуть Гришука в студеную воду, всхрапывал сноровистой лошадью и наскакивал на соседние глыбы, когда его наконец удавалось сдвинуть. Но Гришук не сдавался: в каждом ледяном отблеске виделись ему холодные глаза Мороза, и он уже не просто лед разгонял, а боролся с пленителем своей милой Ясночки. Наконец излу́чина захрустела, зашуршала и вскрылась, расталкивая белые коросты и гоня их туда, где река поворачивала к западу.

– Вот теперь и поиграть можно! – отирая пот со лба, произнес Гришук и вернулся к своим гуселькам.

После тяжелой работы песня полилась вдвое охотнее. Гришук оперся о ствол дерева и прикрыл глаза, вплетая в наигрыш птичьи пересвисты. Один за другим лились веселые плясовые, их сменяли героические баллады, лирические песни о любви и верности. Давно Гришук не играл так подолгу, разве что вчера, когда Весняну будил, да только это не то было: тогда он играл для других – для Весняны, для пляшущего народа, для птиц, что из леса слетались на звуки гуселек, а сейчас он словно для себя играл, себе душу пробуждал от зимнего сна да врачевал от тоски неунимающейся. Но разве можно тоску эту чем-то унять?.. Одна всего песня у него осталась из любимых, только не поется она сейчас и не играется, лишь сердце бередит да слезы выжимает.

«Вот она как Ясночке-то по сердцу резала, значит, вот как рану незажившую мучила! Кабы знал, что так больно милой моей от этой песни, век бы при ней петь не стал».

Мотнул Гришук головой, отложил гусельки, потянулся, глядит, а напротив него на стволе заваленном парень сидит темноволосый и вздыхает. Заметил, что гусляр глаза открыл, тоже потянулся, плечами повел да и говорит:

– Хорошо играешь, душевно! Дело какое али печаль унять так пытаешься?

– Печаль мою только делом унять и можно, – отвечает Гришук. – Да дело, знать, непростое: водяного разбудить пытаюсь.

Парень бровью повел, усмехнулся, спрашивает:

– Ну и почто он тебе?

А сам понемногу ближе подбирается.

«Никак недоброе ты замыслил», – думает Гришук да также потихоньку, будто невзначай, листочек матушкин поверх рубахи достает, а сам все за парнем смотрит.

– Да Демьян-мельник говорит, пора плотину править, вот и просил зятя позвать.

Парень листочек увидел, про мельника услышал да сразу на месте и замер, ближе не двинется, будто на стену натолкнулся, только плечами пожимает удивленно:

– А почто ему зимой плотину править?

«Неспроста Демьян просил наперво от него привет передать, а уж после разговор вести, – думает Гришук. – Это еще хорошо, что глаза я открыл раньше, чем играть окончил, а то, гляди, уволок бы в реку».

– Да какая ж зима-то, брат?! – говорит он вслух. – Уж скоро протальник[5] за половину перевалит!

Парень поежился, и только тут Гришук заметил, что одежда-то на нем мокрая.

– А чего ж Весняна стужу не разгоняет? Понятное дело, не докричался Демьян до зятя: кой дурак в такую погоду на воздух полезет, в воде-то, почитай, теплее?

«Хитришь, черт мокрый! – усмехается Гришук. – На улице встретишь такого, и не подумаешь, что водяной. Ну да ничего, чай, и я не глупей дерева».

– А оттого она здесь стужу не разгоняет, что обронила по осени зеркальце свое волшебное в реку, а без него не видит, везде весна пришла али нет. На лугу-то давно цветы цветут, мужики поля сеять готовятся, а тут, вишь, сне́га еще, что зимой! Недосуг Весняне каждый уголок обходить, этак она и до лета не растопит. Вот в прежние времена глянет в зеркальце – оно ей и покажет, где еще снег лежит, а теперь где прошла, там порядок навела, а ты тут так и будешь мерзнуть. Ну да Лада, даст бог, и твой закуток увидит, растопит.

Качнул парень головой, вздохнул невесело:

– Значит, догадался, что водяной я? Ну да не пугайся, на дно не утяну, хотя и было такое желание: на самом сладком сне меня разбудил. Да ты, я вижу, парень непростой, самой Матушкой-то обласканный, а с нею спорить и я не стану. Значит, говоришь, из-за зеркальца вся беда?

Гришук плечами пожал, словно и не он это придумал:

– От него или нет, Весняне-царевне виднее моего, да только кто я, чтоб словам ее не верить?

Задумался водяной, долго вздыхал да рябь ногой по воде пускал, потом и говорит:

– Зеркальце то я у нее позаимствовал до весны как раз. Думал, как проснусь, принесу, она незлобливая, сильно не накажет. Да кто ж знал-то, что оно важность такую имеет? Только непросто его теперь хозяйке-то вернуть.

– Это отчего ж непросто? – спрашивает Гришук, а сам все поглядывает, не станет ли снова тот к нему подкрадываться.

Только водяной на него и не глядит: дума, видать, тяжкая. Долго так сидел, воду ногой мешал, наконец глаза на гусляра поднял и спрашивает, да с такой тоской в голосе, что у Гришука аж сердце занялось:

– Есть у тебя, гусляр, жена?

Не сдержал Гришук вздоха тяжкого:

– Есть.

А водяной дальше пытает:

– Сильно любишь ее?

Гришук плечами пожимает:

– Да где ж эта мера, чтоб измерить, что сильно, а что – нет? Да только жизни своей за нее не пожалею, коли придется.

Кивает водяной и тоже вздыхает:

– Значит, сильно, раз и жизни не жаль. Ну так и представь: подарил ты ей подарок дорогой, он ей полюбился, жена твоя радуется, смеется, а на нее глядя, и ты радуешься, да так, что век радости такой не испытывал: нет ничего ярче ее улыбки, нет ничего звонче ее смеха. Да только пора пришла подарок этот любимый возвращать, потому что взял ты его без спросу, а теперь хозяин-то и хватился.

Ухмыляется Гришук.

– Ты никак зеркальце Дуняше подарил?

– Дуняше, – откликнулся водяной да так горько вздохнул, будто и сам уже не рад подарку такому. – Тут, видишь, дело какое. Она ж только прошлый год русалкой стала, а кровь человеческая долго остывает: три зимы пройти должно, на четвертую только сможет она в сон уйти до весны. А пока представь: одной всю зиму бродить по подводному царству! Меня в сон тянет, мочи нет, слугам ее верным, что на каждом шагу ножки ей целуют, тоже природы своей не побороть. Побоялся я, что затоскует она в одиночестве, станет на землю назад проситься, а я и вернуть-то ее не могу: сама ж кинулась, силой не забирал. Видел я, что Весняна, даже если грустная придет, в зеркальце свое поглядится и повеселеет сразу, вот и подумал: Весняна зимой все одно спит, будет зеркальце веселящее без делу пылиться, так уж лучше в него Дуняша моя станет смотреться да радоваться, а весной уж решим что-нибудь. Только кто ж знал, что без него и весны-то не будет? А Дуняша с ним не расстается и на ночь под подушечку кладет. Вот и скажи мне теперь, гусляр, как мне быть: и жену любимую огорчать не хочется, и весну пора уже в реку-то запускать?!

«Ишь ты! – дивится Гришук. – Вроде и черт водяной, а жену любит, огорчить боится».

– Намутил ты воды, брат, – говорит он водяному. – Да только вздыхай не вздыхай, зеркальце вернуть надо как-то. Уговори Дуню сменять его на что-то, что она так же сильно любит.

Поплюхал водяной ногой по воде, погонял льдинки маленькие, да вдруг повеселел, Гришуку подмигнул:

– Это ты хорошо говоришь! Знаю я, что любит она шибко и зеркальца в обмен не пожалеет. Да только тут тебе вопрос: отдашь в обмен на зеркальце гусли свои звонкие? Были у Дуняши прежде гусельки, хорошо она мне на них игрывала, еще когда в девках ходила, а потом дела куда-то, нет-нет да и вспомнит.

– Да почто ей мои? Я ей новые сделаю, еще лучше! – отвечает Гришук. – Дело нехитрое, коли лес хороший есть в городе, к завтру сделаю.

– Вот и славно! На том и сговоримся, – улыбнулся водяной. – Завтра приходи сюда с новыми гусельками да играй, а уж я позабочусь, чтоб Дуняша услышала и за гусельками пришла.