Песня для Девы-Осени

Глава 38

Одну седмицу ехали, да еще две или три после. Прямо вел Тихон, точно чуял путь к дому короткий.

– Домовой с края земли дом родной отыщет, – весело шепнула Груня. – Хоть в бочке его в море кидай, все одно – назад воротится.

Удивился Гришук, хотел у Тихона спросить, да так и не выдался случай. Утром по туману заехали в холмы, а как солнце марево разогнало, махнул домовой рукой в сторону реки, улыбнулся, вздохнул с облегчением.

– Вон оно – село-то наше. Воротились наконец.

Глядит Гришук с холма: и правда, раскинулись под небом ясным, точно скатерть лоскутная, поля с хлебами золотыми, луга с горстями овец и коров, дворы с огородами и хлевами, озерцо на окраине, все к реке так и жмется, того и гляди в воду скатится. А за рекой частоколом темным лес стоит: дерево к дереву. И словно до края самого тянется тот лес непроглядный: ни полянки, ни просеки, только у самой реки, перед мостом, дом одинокий.

– Это Хозяев дом и есть, – шепнула кикимора, прижимаясь к домовому. – Ох, страшно мне, Тишенька: погонят меня отец с матерью.

– Со мной не погонят, – выпутывая из ее волос хвою и листья, успокоил домовой. – А ежели и погонят, вместе не пропадем, а одну, дуреху такую, уж не оставлю.

– Хороший ты у меня, Тишенька, – вздохнула кикимора, ласкаясь щекой к грубой ладони. – И почему я за тебя сразу не пошла?

Домовой ничего не ответил, только провел ладонью по зеленоватой коже да в плечо свое Груню уткнул, а сам к Гришуку оборотился:

– Здесь расстанемся ненадолго. Ты, хошь, по селу поезжай, хошь – к мосту напрямик, а я дела семейные улажу – и к тебе. К обеду, чай, поспею. Раньше-то к Хозяюшке все одно не попасть: людей она врачует, а после полудня выйдет на лужок за травами, мы и подойдем, будто мимо шли.

Груня голову от плеча Тихонова подняла, слезы вытерла.

– Прощай, Гришук-гусляр! Весь век добром вспоминать тебя буду за то, что несчастную пожалел, в беде не бросил. И подарила бы тебе чего, да нечего, сам видишь, в одной рубахе осталась, глупая, – кикимора всхлипнула, но выть не стала. – Вот коли батюшка смилуется, так являюсь еще с подарочком.

– Не за подарки я тебя из беды спасал, – ответил Гришук. – Будь счастлива, Груня, людям лихим не верь да Тихона держись крепко.

– И ты свое счастье отыщи, – улыбнулась Груня. – Не может быть, чтоб такой человек да не отыскал, что ищет.

Долго смотрел Гришук, как спускаются под горку, прижавшись друг к дружке, коренастый невысокий домовой и худенькая кикимора, а думы его далеко были, да все о любимой. И добрался он до Хозяина, только на радость или на беду? Говорил домовой, что, будь Ясночка на том свете, так давно б ее Земля и Небо оплакали, вроде и правильно оно кажется, а все ж гложет сердце мысль горькая, не дает покоя. Так бы и стоял весь день, сердце бередя, да спасибо Гнедушка к траве сочной потянулась, из дум тяжких вытянула.

Расседлал Гришук лошадь и пустил на луг пастись, а сам под деревцем присел и гусельки достал. Не трогал он струн от самого Ладиного терема, да домовой с кикиморой упросили. И с первым тихим перезвоном легче на душе становилось, точно дождичек летний омывал ее от пыли после долгой дороги. Вот и сейчас запели гусли под рукой, и подумалось Гришуку, что прав домовой: к Хозяину идти надобно для того лишь, чтоб дорогу к терему ледяному спросить. Так и сидел, с гусельками обнявшись, душу им изливал, опомнился, когда солнце уже высоко поднялось, подозвал Гнедушку да в село подался.

Улицей решил не ехать, глаз людских лишний раз не видеть: крепко злоба людская в городе торговом сердце ужалила, до сих пор досада брала.

«Тяжко людям у границы нашей жить, страх первобытный сердца очерняет, – вспомнил он слова домового. – Оттого и стоит дом Хозяюшкин у самой грани, чтоб за людьми присматривала да вовремя с пути недоброго отводила. Так и выходит: Хозяин-то он больше о нас печется, за нами присматривает, а у Хозяюшки сердце все о людях болит, хотя и про нас не забывает».

Долго ехал Гришук вокруг села, самые дальние избы объезжал. Живет село своей жизнью, о чужой не печалится: кто забор кривой правит, кто крышу сызнова кроет, кто по двору кур гоняет. Золотятся хлеба на полях, только не пришла еще пора страдная, колосья не все солнышко впитали, ловит последние деньки народ, глубоко вдыхает да на небо посматривает, погоду на покос выгадывает.

Тянется село, ни конца ни края не видать. Спустился Гришук промеж холмов и не знает, туда ли он едет али сбился с пути. И спросить бы у людей добрых, да не идет сердце к людям, все обида давешняя припоминается. Наконец поднялся на холм, огляделся – вот она река, к подножию пологому ласкается, шепчется о чем-то с прибрежными травами, спорит со столбами мостовыми, пеной их кутает. Но крепко стоит деревянный мост, хорошо ногами толстыми в дно упирается. А за мостом изба одинокая точно из чащи лесной выступила: крышу ветки сосновые едва не устилают, снизу кустарник низкий ее обнимает, а у крыльца цветы лесные распускаются. Поднимается дым из трубы, занавески на окнах ветер перебирает, а у самой калитки лента голубая треплется.

«Вот он какой, дом Хозяев нездешних, – подумал Гришук. – Поглядишь на него мимоходом: дом как дом. Только будто сам лес его на руках вынес людям показать. Чудно!»

– Отчего же ты, Гришук, людей сторонишься?

Вздрогнул гусляр, обернулся: стоит перед ним девица в платье богатом, а босая. И на плече у нее сокол золотой сидит да, голову склонив, на Гришука поглядывает.

– Почто же я народ беспокоить буду? – отозвался Гришук. – Была б нужда от дела отрывать.

Покачала девица головой, тронула сокола на плече.

– Не оттого ты людей чураешься, что помешать боишься, а оттого, что печалью черной сердце изъедено. Только рано ты от мира отрекся да на тот берег собрался: не туда твоя дорога лежит, а в терем Морозов.

Слушает Гришук и еще больше дивится: откуда девица про беду его ведает, отчего так смело о грядущем говорит? Знать, непростая перед ним девица. Уж не сама ли Хозяюшка? Улыбнулась та ласково, отмахнулась от бабочки назойливой.

– Вижу, и ты меня узнал, Гришук. А уж мы давно тебя поджидаем.

Стоит Гришук и не знает, кланяться ли, в ноги ли падать: строго наказывал ему домовой Хозяйку уважить. Рассмеялась та растерянности его.

– Чему же ты дивишься? Али ведьмы деревенской никогда не видел? Али не ожидал, что на Ягу старую не похожа? Разве ж это диво! Другое мне чудно: что до края мира ты дошел за любимой вослед и за край шагнуть не страшишься, коли поведет судьба.

Горько на сердце стало от слов Хозяйкиных, зашевелился страх темный в глубине, да не за свою судьбу – за Ясночку милую.

– Почто мне свет белый, коли один я? – вздохнул Гришук. – Да знать бы наверняка.

– Узнать немудрено, – кивнула Хозяйка, – мудрено знание это по правильной дорожке в сердце пустить.

– Одна у меня дорожка, – тряхнул головой гусляр, – к Ясночке моей. Да можно ли узнать, куда за ней идти?

Посмотрела Хозяйка на сокола златокрылого, огладила ладонью мягкое перо. Крикнул сокол зычно, взмахнул крыльями и вверх поднялся.

– Будь по-твоему, Гришук. Сидит Ясна в ледяном тереме, только не ждет уж тебя боле: сковал холодом Мороз сердце трепетное, замело буранами память. Сидит у окна послушно, белым по белому вышивает, былое не вспоминает. Лишь во сне твои гусли слышит, да узнать не может. Коли не отыщешь ты ее до первого снега, не снимешь чар Морозовых, останется Ясна навек женой его, а тебя, гусляр, уж не вспомнит.

Один камень с сердца Гришукова упал: жива его зорька ясная. Да другой накатился не легче прежнего: как поспеть к сроку милую расколдовать?

Поклонился Гришук Хозяюшке.

– Век благодарен вам буду! Утешили сердце мое: жива моя милая! Да как добраться до нее? Где терем Морозов искать?

– Терем тот отыскать непросто, одна Гордана путь мимо него знает, одной ей он показывается раз в году, остальных бураны да метели век кругами водить будут, – покачала головой Хозяйка. – К Гордане же путь отыскать нетрудно, только сговориться с ней – задача мудреная: крепко на сестру она обижена, все сердце горечь черная иссушила. Воротись туда, где с друзьями простился, да как станет вновь у тебя Груня спрашивать, чем отблагодарить может, проси у нее клубочек, что с собою она носит. Ты клубочек тот через левую руку перекинь да попроси к терему Морозову вести, а там уж Гордану дожидайся да смекай, как жену из беды выручить. А теперь прощай, ждет меня милый мой к обеденному столу. Не серчай, что с нами хлеб делить не зову: не твоя то дорога и кутья не по тебе сварена.

До самой земли поклонился Гришук Хозяйке.

– Слова твои, что отвар целебный, душу мою омыли, раны затянули. Много слов недобрых о вас я слышал, да вижу: врут слова.

– Коли к нам с чистым сердцем пожалуют, так и мы злом не отплатим, – кивнула Хозяйка и пошла к мосту, да уже с середины реки обернулась: – Не сторонись людей, Гришук, не оставляй одних во тьме. Негоже пастуху от стада своего бежать.

Сказала так и растаяла в тумане, и берег тот вмиг дымкой сизой заволокло, ни дома, ни леса не видно.

– Опоздал я, знать, – услышал Гришук сзади голос домового.

– Не беда, – улыбнулся гусляр. – Хозяюшка ваша сама ко мне выйти соблаговолила, сердце советом мудрым облегчила.

Увидел Тихон повеселевшего гусляра и сам улыбнулся.

– Знать, прав я оказался: жива твоя любимая. Ну да иначе и быть не могло: доброму человеку завсегда судьба улыбается. А я тебе подарочек от Груни принес. – Он полез за пазуху и достал оттуда клубочек зеленой шерсти. – С самого детства она его с собой носила на удачу, от прабабки достался. Теперь я ей опора и защита, а тебе тот клубочек вдруг пригодится.

С благодарностью принял Гришук подарок кикиморы, подмигнул домовому:

– Никак сосватать успел уже?

Домовой гордо выпятил грудь.

– За кого ж еще дочь отдавать, как не за того, кто от людей недобрых домой привел? Даже откупа не потребовали, хоть и припас я кое-что. Ну да оно и в хозяйстве пригодится. А тебе поклон земной передавали да благодарность всей нашей братии. Тебе теперь и в реке, и в лесу, и в болоте, и в любом дому почет и уважение будут. Просили тебя на свадьбу звать, да задерживать боюсь: с бабами этими только отвернешься – ищи потом, надобно поспевать. Посему доброй тебе дороги желаю и в дом родной воротиться с хозяйкою своей.

Распрощался Гришук с домовым, перекинул клубок через левую руку и в дальний путь отправился. Жива его Ясночка, а уж сердце любимое он растопит, главное – в срок поспеть.