Песня для Девы-Осени

Глава 27

Долго Гришук на берегу сидел, но времени зря не терял, все на гусельках играл да пел. Стало солнце к земле клониться да красною краской реку красить, высунулась из воды у самого берега Дуня, зеркальце серебряное в руке держит.

– Отдавай мои гусельки, – говорит.

– Сперва плата, потом товар, – усмехается Гришук, а сам все играет.

Подплыла Дуня ближе, бросила зеркальце под ноги гусляру.

– Забирай свою плату, а мне гусли отдай! Весь день о них думала!

Рассмеялся Гришук, поднял зеркальце, гусельки на траву положил и отошел от греха подальше: нелегко было русалке с зеркальцем расставаться, как бы утопить ни попыталась. Но Дуне не до того: подтянулась, ухватила рукой гусельки, и глазом моргнуть не успел Гришук, как она уж под водой скрылась.

– Пусть радуют тебя и Микиту эти гусельки! – крикнул ей вслед Гришук, а сам стал к зеркальцу приглядываться: неужто и правда покажет все, что пожелаешь?

Огляделся по сторонам, наклонился пониже и просит шепотом:

– А покажи-ка, зеркальце волшебное, мне мою Ясночку.

Засветилось зеркальце, побежала рябь по стеклу, как по воде, и видит Гришук окно решетчатое, у окна сидит его милая, нитки пальчиками перебирает и вдаль глядит внимательно, точно высматривает кого в вышине, а глаза-то печальные, усталые, щеки румянец не красит, губы нежные подрагивают чуть-чуть, да не в улыбке. Тяжело на сердце стало, горько, так и хочется Гришуку милую обнять, пряди ее шелковые между пальцев пропустить, уста сахарные поцелуем разомкнуть. И тянется уже невольно к холодному стеклу, да не достать до любимой.

– Потерпи, зоренька моя ясная, скоро свидимся, скоро вызволю тебя из неволи, – шепчет Гришук.

Долго любовался он на Ясночку свою, много слов ласковых и горячих шептал, но не услышать ей слова заветные, не унять тоску сердечную: сидит Ясна у окна и вздыхает тяжело. Упала слеза на зеркало, задрожала гладь, разом пропала дорогая сердцу картина. Вздохнул Гришук, зеркальце за пазуху спрятал, встал с коряги, а напротив него водяной Микита сидит и смотрит исподлобья.

– Правду говорил, любишь жену, – усмехнулся Микита. – Ишь, как к зеркалу-то всем нутром потянулся.

Нахмурился Гришук, отвернулся: не по нраву ему, что чужие глаза момент сокровенный увидели. Да только водяной едва ли его корить станет.

– Не серчай, брат, не со злым умыслом я тайну твою подглядел, а и мешать не хотел. Отчего ж ты мне правду не сказал сразу?

– Ну и стал бы ты меня слушать спросонья? Стал бы ради чужой жены свою радости лишать? – буркнул Гришук, а сам все зеркальце к груди прижимает, образ любимый в памяти лелеет.

– Твоя правда: Дуняшу бы огорчать без нужды большой не позволил, – согласился Микита, сел на ствол поваленный и ногами босыми в воде студеной болтать стала. – Ну а теперь расскажи толком, почто ты один скитаешься, коль жену так любишь?

– А ты Дуню почто утопил, коли любишь так? – отозвался Гришук недобро. – Почто с солнцем ярким да с отцом любимым разлучил?

Микита голову вскинул, глядит исподлобья, хмурится да видит, что Гришук не со зла спросил, с языка сорвалось.

– Давай меняться, гусляр? Ты мне свою историю поведаешь, а я тебе свою.

«Отчего бы и правда не поделиться с ним? – думает Гришук. – Он смеяться и смотреть недоверчиво не станет: сам не человек, так и не удивится, что жена моя тоже не нашего роду-племени. И про любовь знает, видать, не меньше моего – не поглумится».

Сел Гришук на корягу, листик заветный к сердцу прижал и рассказал товарищу нежданному про судьбу свою непростую да про любовь, что, почитай, за край света ведет. Рассказывает, а сам чувствует, словно листок в руке его нагревается и от него по ладони тепло разливается. Хоть и горько про Ясночку в неволе думать, а все ж радостно, что есть она у него, ждет его и всегда ждать будет, покуда не найдет он дороги к ней.

Молча слушал Микита, ни вздохом, ни кивком не прерывал, даже по воде ногами шлепать перестал, а как закончил Гришук душу изливать, вздохнул да тут же подмигнул ему ободряюще:

– А я-то гадал, отчего тебя Матушка-земля приласкала да защитой своей одарила! Оказалось, не простой ты парень, а зять ее, да самый долгожданный!

Гришуку после рассказа и говорить уж не хочется, пусто на душе, одиноко: тоску щемящую вроде выгнал, да нового светлого ничего не запустил, оттого и стоит она, как изба брошенная.

– Долгожданный али нет, а уж век ее благодарить буду, – ответил Гришук.

– Оно и правильно, – согласился Микита, – Матушка всегда заступится, никого напрасно в обиду не даст. Ну, теперь мою историю послушай, коли охота есть.

Тряхнул Гришук головой, мысли тоскливые разогнал.

– Рассказывай, раз условились.

Огляделся Микита по сторонам, подсел поближе к Гришуку.

– Не шибко-то моя история веселей твоей, ну да слушай. Лет двадцать тому назад пришел с соседнего села Демьян с молодой женой, мельницу поставил, мне, как водится у них, петуха черного притопил, и стали жить тихонько. Я первое время пугать его пытался да стращать – как без этого, чужой человек в мой дом хозяйничать пришел, надо его понять. Но Демьян не горячился: то животиной черной откупится, то первым зерном за все благодарит. Понравился он мне, думаю, пусть живет, мужик вроде хороший, и жена у него была кроткая да ласковая, хотя за ведьму в городе слыла. В общем, жили мы с ними душа в душу, а через несколько лет родилась у них Дуняша. Непросто рождалась-то: долго мать мучилась, а как разродилась, так девчонка-то уже синяя вся, не шевелится. Ну повитуха ее потормошила, видит – мертвый ребенок, взяла ее в реку бросила да и сказала, мол, первый ребенок водяному. А девчонка в воду студеную попала, завозилась, брыкаться принялась, мать как увидела, чуть за ней не кинулась, Демьян с повитухой еле удержали. А я девчонку подхватил да и вынес им на берег: нате, говорю, на кой ляд мне младенец, одна морока. С тех пор пошла у нас дружба крепкая. И Дуняша, как подросла, стала долго на берегу просиживать, любопытным была ребенком, я ей всякого и рассказывал, да старался больше про людей, почто ребенка попусту царством подводным искушать? А она у меня все про реки и озера выпытывала.

Улыбнулся Микита печально да на Гришука глянул глазами светлыми.

– Знаешь, гусляр, всем детям в окрестностях одинаковые сказки сказывают, только есть такие дети, кто из сказок этих берет не то, что прочие. Ну да мне ли тебе рассказывать: сам из бабкиных сказок одну-единственную и запомнил да в сердце носишь. Так вот и Дуняша такой была, не как все дети, покуда мать не померла от чахотки. А как совсем-то расцвела, стали за ней парни толпами ходить, а она на них не смотрит, все со мной на берегу сидит. Я ей говорю, иди, мол, по тебя пришли, а она только смеется да отфыркивается, не любы они ей. Ну да я ее сильно-то и не гнал: сперва просто привык, а потом понял, что трудно будет в глаза ей глядеть, как невестою станет. Ну да, думал, дороги у нас разные, разойтись должны. Стал реже на берегу появляться, делами срочными разговоры долгие обрывать – обиделась Дуняша смерть как! А тут купец молодой из соседнего города на ярмарку приехал. И все, пропала Дуня: на бережок не выходит, домой к ночи возвращается, про меня и вовсе не вспоминает. Я у Демьяна спрашивать, а тот говорит: с парнем гуляет, сватов, мол, ждем со дня на день.

Микита схватил палку и с досадой швырнул ее в воду.

– Знал я, что так до́лжно, да не думал, что так тяжело мне будет ее отпускать, точно по сердцу кто палкой сучковатой проскреб и саднит теперь, хоть топись, – усмехнулся он и швырнул в воду палку поменьше. – Решил я тогда, чтобы беды не наделать сгоряча, уйти на время к истоку речному, пока не выйдет Дуня замуж да не уедет прочь. Да поторопился: к исходу дня рыбы весть недобрую принесли, что Дуняша в реку бросилась. Сам не помню, как я назад плыл, смотрю, Демьян по пояс разделся да ныряет, на берегу народ толпится, причитает. Я Демьяна на берег выгнал – продрог он больно – да велел народ разгонять, а сам к колесу нырнул. А Дуняша-то бусами яхонтовыми за колесо зацепилась, сразу и не отцепишь. Достать-то я ее достал, только вижу, поздно уже, полдня в воде провела, тогда-то и предложил Демьяну, давай, мол, дочь твою в жены возьму, будет царицею речной, будет в гости к тебе приходить, когда захочет. Испугался тот сперва не по богу-то ее хоронить, а я говорю: тебе ли на бога уповать, когда мы с тобой как братья живем который год. Посмотрел Демьян на дочь мертвую и согласился. Долго я ее целовал да слова волшебные над ней шептал, но ничего, открыла глаза, улыбнулась мне радостно, на шею бросилась, говорит, забери меня, Микита, я тебя одного люблю.

Водяной взял новую палочку, разломал ее на мелкие кусочки и принялся по одному кидать в воду.

– Долго я себя винил, особенно когда Демьян по пьяни сам утопиться попытался, а теперь вот слова повитухины вспоминаю да и думаю: судьба, знать, у нее такая, с рождения водяному обещана. – Он кинул в реку последнюю палочку и поднял глаза на Гришука. – Ну да она вроде и не жалеет ни о чем. Только гусельки свои все вспоминала, да теперь вот есть у Дуняши гусельки, будет радоваться. А тебе спасибо, что не обидел ее. Я, признаться, после того, как ты меня обманул, сильно за нее боялся, приглядывал из-под воды. Да вижу, хороший ты парень, девку понапрасну не обидишь.

С другого берега послышался гусельный перезвон, Микита улыбнулся и поднялся.

– Пошла старика игрой своей порадовать. – Он повернулся к Гришуку и протянул ему руку. – Спасибо, гусляр, за все твои дела здесь, а особо за то, что меня выслушал, душу дал облегчить. Пусть дорога твоя будет гладкой да счастливой, а коли встретится где водная гладь, пройдешь по ней, как по земле, уж будь спокоен. Пора тебе в путь собираться, а нам с Дуняшей за дела приниматься: пока река полная, пустим новый рукав, чтоб было где тестя селить, коли снова проситься станет.

Распрощался Гришук с Микитой, пожелал им счастья с женой молодой и отправился своей дорогой.