Песня для Девы-Осени

Глава 14

Снова стала Ясна спокойной и радостной, снова смех ее звонкий по селу раскатился хрустальным перезвоном. Хотел Гришук у жены спросить, что за колдовство она творила, которое силы все у ней выпило, да никак не решался: сперва расстроить боялся, а после и сам на радостях рукой махнул.

«Царица ли, княгиня ли, ведьма ли лесная, все равно люблю пуще жизни! Никому в обиду не дам».

А у Ясны на душе и впрямь легче стало: двор свой от Мороза надежно защитила, мужу все рубахи расшила да листочек золотой (матушкиных рук дело, уж она-то знает) милому на шею перевесила. Заглядывает вечерами в окна Мороз, хмурится, жену неверную домой зовет – смеется ему в ответ Ясна, ставни закрывает. Не страшно ничего ее милому, не подступится к нему Мороз проклятый.

Долго Гришук жену оставить не решался, но нехорошо: дед один в лесу, а грудень[4] нынче холоден да сердит. Помаялся и собрался к Науму. Ясна, как всегда, пирогов напекла, в корзину уложила да вдруг стала сама с ним проситься:

– Долго уж живем с тобою, милый, а деда твоего, что с малых лет тебе как отец родной, я не видела. Знаю, что не рад он мне, да сам говоришь – смирился. А я к нему приду с поклоном, со словом ласковым, бог даст, не прогонит.

Страшно Гришуку в такой мороз жену в лес везти: дед Наум стар да капризен, не ровен час, выставит их за порог, а Ясночка только-только от болезни оправляться стала. Как ни уговаривала, не взял Гришук жену, один поехал, обещал только не задерживаться.

Ждет Ясна мужа, минуты считает. Уж и в доме прибрала, и ужин приготовила, а его все нет. Хотела за рукоделье сесть, старосте рубаху расшивать, да неспокойно сердцу. А на дворе метель поднялась, так в окна и стучится, так и завывает. Пошла Ясна перину перетрясти, чтобы муж после бани на мягкое лег, глядит – а у изголовья листик золотой висит: как с бани воротился накануне, так и забыл надеть, без него, без обережка главного уехал.

Выбежала Ясна на крыльцо, листик в ладошках сжала, зашептала ему слова заветные, подбросила в воздух и прочь лететь велела, милого ее искать. Долго не возвращался листик, Ясна уж озябла совсем на ветру. Наконец показалась точно искорка золотистая: летит, с бураном злым борется, ветер боком резным вспарывает. Прилетел, в руки ей упал – чувствует Ясна, ледяной совсем листик-то, знать, и правда беда с мужем стряслась. Сжала она в руке листок так, что кровь под пальцами выступила, зашла в баню, свечку засветила, в таз воды студеной налила да листик, кровью окропленный, в нее опустила.

Закружился листок, рябь погнал, а как успокоился, увидела Ясна своего милого: лошадь его среди чащи лесной стоит, с места двинуться не может, ноги в снегу увязли. Сам Гишук в тулуп закутался, едва из седла не валится: так замерз.

Вскрикнула Ясна, за ворота выбежала, лисицей оборотилась и прямиком к лесу побежала. Реку на одном духу перескочила, дорогу в три прыжка одолела, да в лесу стволы крепко сплелись – не пробраться. Оборотилась белкой, прямо по веткам сплетенным поскакала.

Добежала наконец до того места, что вода ей показала, видит: Гнедушка их стоит, голову повесила, а на ней сугроб огромный высится. Пригляделась: а это Гришук к шее лошадиной припал и лежит не шевельнется. Бросилась Ясна к мужу, да ветер подступиться не дает, прочь отталкивает, снег колючий в самое лицо мечет. Поняла Ясна, что не простой ветер ее к любимому не пускает – сам Мороз путь преграждает. Вскинула голову, махнула рукавом – улегся ветер, а перед ней богатырь беловласый встал. Смотрит на нее сурово, брови белые хмурит.

– Загулялась ты, Ясна, среди людей! Никак забыла, что домой возвращаться пора да за труды приниматься?

Рассердилась Ясна, ногой топнула.

– Оставь меня, Мороз! Я твоей не была и не стану никогда! Поди прочь, постылый!

Задрожал лес от слов дерзких, ветви перед князем суровым клонит, Ясну ветром к земле прижимает, на колени уронить пытается. Стоит Ясна как березка молодая: гнется, да не ломается, на колени перед мужем нелюбимым не опускается.

Смотрит на нее Мороз, головой качает.

– Отчего же я тебе опостылел? Али я у сестры старшей платье скрал?

Больно, точно кнут, слова Морозовы по сердцу хлестнули, но не желает Ясна покориться.

– Довольно ты меня в неволе держал! Не слуга я тебе и не раба! Не нужны мне ни платье сестрино, ни богатства твои! Уходи прочь, Мороз, не вернусь я в твой ледяной терем!

Пуще лес испугался, застегал ветвями по спине жену непокорную. Мороз же только вздохнул тяжело:

– Оба мы и слуги, и рабы, Ясна. Кабы мог я уйти али тебя отпустить, разве стал бы нас обоих неволить? Да только без тебя некому землю снегом укутать, некому посевы теплом укрыть да зверей лесных от холода лютого спрятать. Некогда мне перину по земле стелить, твоя это забота.

А Ясна все на Гришука смотрит: живой ли, дышит ли?

– А ты Гордану попроси, уж она-то с радостью перину постелет да с тобой на нее и возляжет!

Остро сверкнули глаза Мороза, сильней нахмурились брови.

– Никогда я не попрекал тебя, Ясна, на слова твои дерзкие не отвечал. Коли мог бы я колдовство свое вспять повернуть, так давно бы с Горданой жил, а тебя пустил на все четыре стороны! Не моя на то воля, что моей женою ты, а не сестра твоя стала, и не в моих силах изменить это. Но дана мне во владения земля на три самых суровых месяца, и должен я править ею так, чтобы никто из братьев моих, чей черед после будет, не в обиде был. И должна ты со мной рука об руку эти месяцы по земле идти да снегом белым ее устилать. И нет ничего превыше долга этого! – Взмахнул Мороз рукавицею, закрутился вокруг вихрь ледяной. – Семь дней тебе даю проститься с теми, кто сердцу твоему дорог стал. На восьмую зарю за тобой приду. А коли откажешься али сбежать попытаешься, не вернется больше твой гусляр из лесу живым!

Сказал так и исчез в вихре снежном. Заплакала Ясна, к мужу кинулась, снег с него сметает, за плечи трясет. Разлепил Гришук ресницы побелевшие, улыбнулся жене губами замерзшими.

– Не добраться мне до дому, зорька моя ясная, так хоть во сне на тебя в последний раз полюбуюсь.

Улыбнулся снова жене, голову на лошадиную шею уронил, едва дышит. Скинула Ясна свой полушубок, мужа, как могла, закутала, Гнедушку под уздцы взяла и пошла через лес. И березняк старый точно сам перед ней расступается. Четверти часа не прошло, вывела их тропинка к селу, а там уж и до выселка недалеко.

Насилу стащила Ясна мужа с лошади, сама не знает, как в баню приволокла. Долго колдовала над любимым, долго отогревала, и не столько водой да паром, сколько поцелуями горячими да слезами горючими, насилу отогрела.