Песня для Девы-Осени

Глава 31

Не успел староста речь закончить, а Данька уже тут как тут, и впрямь гусли яровчатые под мышкой несет и приплясывает от радости. Сел на пенек против Гришука, гусли на колени положил.

– Ну, – говорит, – учи!

Рассмеялся Гришук, свои гусли достал да ребром на колени поставил.

– Гусли не миска с похлебкой: их поставить надо да к груди чуть прижать, чтобы сердцем чуял, как струны звенят. Коли правильно поставишь, их и руками держать не надо: сами крепко лежат. А коли плясать с ними охота будет, сплети ремень через шею. Так-то.

Данька запыхтел от старания, ставит гусли на колени, а они съезжают, он их снова ставит, да не стоят, вниз ползут.

– А ты их переверни, ровным ребром ставь, тогда и не будут скатываться, – подсказал Гришук.

Данька на него глазенки поднял, глянул, как стоят у того гусельки, мигом свои перевернул да как надо поставил и затаился, прислушивается – не сползут ли. Нет, теперь крепко стоят, не упадут! Заблестели глаза, схватился Данька за струны и давай их дергать что мочи есть.

– Гусли не поле с лебедой: не любят, когда их дерут, этак все струны выдрать можно, – говорит Гришук, а сам едва смех сдерживает.

Остановился Данька, задумался, смотрит на гусляра с недоверием.

– Коли тихо играть, так меня и слыхать-то не будет.

– А ты не играй тихо, – отвечает Гришук, – руки вот так поставь и легонько струну поддень, чтобы зазвенела.

Данька поставил руку как велено, поддел – и правда, звенит струна хорошо, громко и не так надрывно, как прежде. До темна просидел гусляр с любопытным мальчишкой, да только те часы минутой ему показались: сладко мастерство передавать, когда его ловить готовы, точно воду в жаркий день. Уже луна на небо карабкаться стала, когда Данька кивнул серьезно и отложил гусли.

– Вроде понял я, как на них бряцать, дальше сам разберусь. Теперь моя часть уговора. Я с Афоней много в кости играл, он меня им и научил да показал, как нашептать, чтобы выпадало всегда то, что загадаешь. – Данька достал из-за пазухи льняной мешочек и протянул Гришуку. – На, мои это, заговоренные, я их на Афоню зашептал, белок выиграл у него, сколько в бане поместилось. Никому не давал, тебе одному за то, что научил меня игре гусельной. Я ведь как гусельки заслышу, так едва душа из рубахи не выскакивает, так хочется, сам не знаю, то ли петь, то ли плясать, то ли смеяться в голос.

– Хорошо тебе гусли откликаются, славный гусляр из тебя будет, если не забросишь, – улыбнулся Гришук. – А за кости спасибо. Коли выпустит меня живым Афоня, верну, как взял.

Мальчонка, довольный похвалой его, задрал нос.

– Верни уж, пожалуйста. Они, почитай, всю деревню кормят и одевают.

Гришук едва со смеху не покатился, но удержался и кивнул серьезно, а Данька продолжил:

– С одними костями не ходи: Афоня как мне проигрался, зарок дал кости в руки не брать, так просто и не сманишь. Ты возьми с собой меду пьяного да предложи ему наперво за здоровье Матушки-земли выпить, а после за милость Отца-неба, а на третий раз за светлую Ладу. Как выпьет Афоня три чарки, ты ему сыграй на гусельках что-нибудь стариковское, а потом будто невзначай кости из мешочка вырони. Тут уж он не устоит – сам играть предложит. Только на козу золотую играть не проси, он хоть и старый, а не дурак: сразу неладное заподозрит. Играй по мелочи, а как проиграет он все, что при нем, требуй чарку дубовую, что зять ему подарил. Ему за ней домой идти, тут уж ты его не выпускай из виду, сапоги переобуй с ноги на ногу, как старец-то слепой учил, и по Афониным следам ступай тихонько, а как до избушки дойдешь, там уж и смотри, у него коза али нет.

Поблагодарил Гришук мальчонку и отпустил к отцу, а сам к старосте воротился и попросил, чтобы на заре был ему мед готов, две чарочки да хлеба краюха.

Наутро староста Гришука накормил сытно, напоил и давай снаряжать: и хлеба румяного кладет, и мяса вяленого, и сыру головку цельную. Покачал Гришук головой, выложил все на стол, только краюху взял, мед да две чарки.

– Чай не в дорогу дальнюю собираюсь, а в лес по грибы, по ягоды, заскучать не успеете, как ворочусь. Ты и так меня приютил и накормил даром, пора и мне дело справлять, хлеб трудом отрабатывать.

Закинул мешок на одно плечо, гусельки на другое и пошел на место, которое ему накануне мужики указали. Чуть ступил на тропинку к лесу, засвистел ветер, поднял пыль и ну в глаза ее швырять. А Гришук в ответ только смеется:

– Мелко сеешь!

Сильнее ветер засвистел, камушки мелкие с дороги поднял, а Гришук отмахивается да вперед идет.

– Я, чай, не птица, чтоб меня дробью бить.

Застонала сосна на кромке леса, лапами колючими замахала, оторвалась от нее ветка небольшая и прямо в голову гусляру полетела.

«Ишь ты, черт лесной! Сразу с драки начинаешь? Ну, ничего, мы еще посмотрим, кто кого!»

Поймал Гришук ветку да принялся ею перед собой размахивать, камни и иголки разгонять, а лес не на шутку расшумелся, гневно руками сучковатыми на чужака замахивается, воет на разные голоса. Хоть и смел Гришук, а неспокойно на душе от этого воя: ни один лес его так неласково не встречал, всегда и пищу, и кров давал. Шагает Гришук вперед, а вой проклятый так за сердце и хватает, так ноги и подкашивает. Добрался насилу до полянки заветной, бросил мешок на землю, к лесу повернулся и говорит:

– Напрасно ты, Афоня, меня стращаешь, я в лесах дремучих вырос, меня ветками да иголками не запугаешь!

Расхохотался лес, заулюлюкал, пронеслось стокопытное стадо за кустами, проскребло по веткам столапое полчище, прошуршало стокрылое воинство.

– Так отчего ж ты тогда в землю врос, смельчак?! – раскатился над поляной голос громовой.

Содрогнулся гусляр, часто сердце застучало, ноги сами к деревни повернули да шаги считать пошли. Еще пуще захохотал лес древний, ветром в спину подгонять принялся:

– Возвращайся, откуда пришел, смельчак, покуда ноги тебя еще нести способны, покуда сердце твое заячье со страху не захлебнулось!