Подонок. Его наказание

Глава 20. Лера

Это просто какой-то ад. Не прекращающийся с момента, как я пришла в себя. А ведь я даже не представляю, сколько прошло времени! Сколько я тут?

Сначала мне дико страшно, что я умру. Любые не те ощущения в теле и особенно в сердце вгоняют чуть ли не в панику, от которой я задыхаюсь. И это же только усиливает боль: а может, моё её восприятие. Замкнутый круг, выматывающий до невозможности.

А потом я нервничаю из-за гонки, которая, судя по всему, если уже не прошла, то проходит вот прям сейчас! А я не знаю ничего. У меня даже телефона с собой нет. И Макс… Он уже знает о случившемся? Что у них там всех вообще происходит?

Учитывая, что Дан меня опоил моим же снотворным — наверняка нацелен на победу. Как справедливо заметил когда-то Макс, Филатов меня «убить готов» ради своего участия и выигрыша. Собственно, именно это он и продемонстрировал, спокойно поменяв наши бокалы. При этом прекрасно зная о моём диагнозе.

Колотит ещё и от обиды — несмотря ни на что, я не ожидала, что Дан способен так хладнокровно и жестоко со мной поступить. Он даже не узнавал в интернете или ещё где, как на меня может повлиять снотворное! Ему было плевать и на это, и на меня в целом.

Глупо было думать иначе. Я вообще не понимаю, откуда у меня были такие мысли. И даже о том, что я нравлюсь этому подонку.

Не способен он ни на какие хорошие чувства. И к чёрту его!

Ну и пусть победит и подавится этими деньгами. Даже если я умру, мама и Макс с этим справятся. Будет тяжело, конечно, но смогут, они сильные. А я… Если после смерти происходит забвение, то мне уже будет всё равно. А если там меня ждёт другой мир, то буду верить, что более светлый, справедливый и наполненный любовью во всех её проявлениях.

И да, я сознаю, что это уже обречённость. Я реально допускаю, что умру и даже принимаю это.

Ещё и какого-то чёрта в этот момент думаю не о том, как переживут это близкие, а о реакции Дана! Если он узнает, каково ему будет? Хоть что-то торкнет в груди? Или совсем ровно?

— Ну как ты? — неожиданно слышу знакомый тёплый голос.

Макс… И давно он здесь?

С меня аж всхлип срывается: теперь, когда брат рядом, мрачные мысли сами собой отступают. Снова чувствую, что я не одна, что нужна ещё. И силы бороться появляются. Что бы он сейчас ни сказал. И это осознание комом в горле: расплакалась бы точно, если бы наконец не посмотрела на Макса.

На нём свежие раны. Как после драки. Что моему брату ни разу не свойственно…

— Что с тобой? — у меня аж голос срывается.

Макс тут же обеспокоенно качает головой, приближаясь ко мне, садясь на краешек кровати.

— Всё в порядке. Всего лишь драка. С Даном… Неважно. Важнее другое — я выиграл, Лер! У нас есть деньги на операцию.

Я не представляю, что со мной. Меня что, уже настолько пошвыряло по эмоциям, что я толком не чувствую радости? Только беспокойство какое-то на задворках сознания. Не нравится мне, что всё это проходило без меня и я не представляю, как.

Была драка… И Максу нехило досталось. Дан набросился на него, потому что не выиграл?

— Как? — тихо спрашиваю. — Как ты это сделал?

Мне не нравится сомнение в собственном голосе — Макс может решить, что никогда толком и не была уверена в нём. Но, к счастью, он или не замечает, или не обижается.

— Не скажу, что было легко, — невесело усмехается. — Тот ещё мандраж. Один поворот чуть не запорол мне всё… Но в конечном итоге я всё-таки взял себя в руки и смог. И, кстати, я уже в контакте с кардиохирургом, который тебя вёл. Обсуждаем по поводу операции. Скоро тебя заберут на неё.

Давлю в себе дурацкое желание расспросить подробнее про Дана, второе ли у него место и как вообще себя вёл на той гонке. Я что, совсем чокнулась от всего разом? Макс ради меня чуть ли не подвиг совершил, а я думаю о долбанном Филатове.

Какая разница, почему подонок в итоге продул — очень даже может быть, что мой брат просто в целом круче, ему только уверенности не хватало. Набрался её ради меня в нужный момент.

— Спасибо, Макс, — искренне говорю, чувствуя, как в глазах чуть щиплет.

— Ради тебя я бы и не такое сделал, — с чувством заявляет он. — К тому же, было не так уж сложно, как если бы был Дан. Хотя его отсутствие тоже чуть не создало проблем. Федя рвал и метал, особенно из-за того, что гонку всё-таки начали без Дана. А когда я победил, Федя начал гнать, что Дана не было из-за нас с тобой, ссылался на то, что и тебя не было. Припоминал, что мы уже добивались исключения Дана. Кипиш поднял, в общем… — Макс вздыхает, а я вообще, кажется, не дышу. Дана не было на гонке?! — В общем, Федя так быковал, что ребята связались с Даном уточнить, точно ли он не из-за нас не явился. Я в этот момент напрягся, конечно. Но Дан сказал, что не пришёл, потому что не хочет, а где ты, он без понятия. В общем, победу мне засчитали.

Поверить не могу, что правда всё это слышу. Напряжённо кручу в голове все эти слова, пытаясь уцепиться за какую-то ускользающую мысль…

Я ведь совершенно точно пыталась опоить Дана, а он в итоге перехитрил меня. И… Я потеряла сознание у него на глазах.

Но зная о моей болезни, он разве не был готов к такому эффекту?

— Федя попсиховал, конечно, но в итоге весь гнев на Дана направил. Не напрямую, конечно, Дана с нами не было. Но Федя прям клялся, что всё, больше не будет иметь с ним дел и никому из ребят не советовал. Сказал, что если увидит Дана в гонках снова, все пожалеют. Но я так понял, там никто и не горит желанием забирать себе такого непредсказуемого гонщика, пусть даже хорошего. И так с ним проблемы были.

— Дан сказал, что просто не хочет на гонку до или после того, как вы подрались? — вырывается у меня.

Может, Макс обо всём узнал, поспособствовал моему появлению в больнице и подрался с Даном? На ярости победил его в борьбе и заставил не идти на гонку?

Пожалуй, это самый логичный и правдоподобный расклад из всей той ситуации. Но Макс неожиданно говорит другое:

— До. Меня как раз насторожил такой ответ и его слова, что не знает, где ты. Тем более что я ночью переписывался с тобой и ты сказала, что вырубила его тем снотворным. В общем, я пошёл разыскивать тебя у него в первую очередь, тогда и выяснилось, что это он мне писал с твоего телефона, чтобы я выиграл. И про то, что он поменял бокалы местами, я узнал. И про больницу. Набросился на него, за тебя перепугался. Подрались, потом успокоились и поговорили. Представляешь, он, оказывается, тупо прослушал, что я ему говорил про твою болезнь!

— Слабо верится, — зачем-то жёстко говорю.

Хотя на самом деле, у меня в голове не укладывается другой Дан: тот, со слов Макса. Испугавшийся? Ведь что ещё могло толкнуть его буквально уступить победу? Добровольно.

Но если он испугался, когда я потеряла сознание, то…

— Он был в таком состоянии, что не поверить просто невозможно, — как продолжает мои мысли Макс. — И потом, его поступки говорят за себя. Отправил тебя в больницу, отказался от гонок, даже мне писал от твоего имени, чтобы я не кипишовал раньше времени и не запорол всё.

То есть, Дан ещё и в моём телефоне ковырялся? Только ли Максу писал? Читал переписки, смотрел фотки?

Вспыхиваю, вспомнив, что у меня там и полуголые есть. В нижнем белье, например. Мы с Алисой устраивали такие фотосессии друг другу просто ради развлечения.

— В общем, в итоге мы поняли друг друга, — заключает Макс. — И на самом деле, каким бы он ни был, вынужден признать: помог своим отсутствием. Так что… — вздыхает. — Лер, он хочет поговорить с тобой.

Леденею. Видеть Дана после всего этого я вообще не готова! Да и в целом, разве теперь я всё ещё обязана с ним как-либо взаимодействовать? Тема закрыта, разве нет?

Совесть, конечно, очень не вовремя даёт о себе знать: Дан ведь и вправду пожертвовал своими целями ради меня. А вряд ли ему нужны были деньги на что-то ерундовое. Он не раз давал понять, что они ему важны.

— Его поступок не перечёркивает всего, что было до, — упрямо возражаю. — Он собирался делить меня с Федей, не раз вёл себя как мудак и вообще… Если он так испугался моего состояния и загорелся чувством вины, зачем дрался с тобой? Притом хорошенько тебе отсыпал!

Макс явно удивлён моей категоричности. Я и сама себя не узнаю: обычно даю людям вторые шансы и вообще вижу во всех хорошее, почему сейчас так… Ни в какую не могу принять реальность, в которой Дан за меня переживал. Мне будто даже страшно сделать это.

Страшно признать хорошее в Дане? С каких это пор? Я ведь раньше делала это легко, доверяя ему даже когда не стоило бы.

— Он в коридоре ждёт, — неожиданно сообщает Макс немного неловко. — Прогнать его? Не зайдёт без твоего появления, я сказал, что тебя нельзя волновать.

Мне хочется закричать, что да, пусть прогоняет. И что я вообще больше не хочу видеть Дана. Ни-ког-да.

Но выдавливаю я совсем другое. Без понятия, почему:

— Пусть зайдёт.

******

Напрягаюсь всем телом, когда Дан заходит в мою палату. Впрочем, он и сам явно не расслабленный — от одного его вида разом обстановка тяжелее становится. И воздух какой-то давящий вдруг, еле делаю новый вдох.

Филатов садится на стул недалеко от кровати, а не на кровать, как сидел Макс. Наши взгляды пересекаются и, кажется, мы оба замираем. Дан всё-таки… Другой. Не видела его таким.

Разбитый? Задумчивый? Мрачный? Или даже… Робкий?

Я, блин, толком даже не знаю, какой он. Любое из приходящих на ум определений кажется неподходящим, недостаточным. И смотрит так… Моргает вообще?

— Как самочувствие? — спрашивает слишком неожиданно.

Приподнимаюсь на кровати. Почему-то мысленно взвешиваю, что ему ответить на этот, казалось бы, простой вопрос. И стоит ли отвечать вообще?

— Бывало и лучше, — глухо выдавливаю. И… Дан вздрагивает. Клянусь, в этот момент слишком отчётливо вижу в его глазах боль. Аж прошибает от этого надрыва, который сейчас в нём. Улавливаю каждой клеточкой, не сразу делая новый вдох. — Иду на поправку, — тут же добавляю.

Не понимаю, что происходит, но ясно сознаю одно — ему не всё равно. И я не могу оставаться равнодушной. Дан ведь даже лицо напрягает, совсем непривычно потерянный такой.

Он даже не знает, что говорить. Прямо-таки чувствую, как слова подбирает. Тяжело ему. А у меня в груди сжимается при виде такого Дана и почему-то вспоминается тот его шрам и небрежно брошенные слова про жестокость отца «было и было».

— Хреново вышло, — в итоге хмуро выталкивает Дан. — Я не знал… — вздыхает.

Порывисто качаю головой. Не хочу слышать его извинений, которые, очевидно, не дадутся ему просто. Не хочу не потому, что не прощаю. Не хочу, чтобы Дан пропитывался виной, в которую явно должен по-максимум нырнуть, чтобы сказать эти слова. А она почему-то слишком большая! Даже я не в состоянии справиться с дыханием, когда просто улавливаю это от него.

Не буду винить Дана за то, какой он есть. Взрывной, упрямый, дерзкий, — не принимающий чувства и слабости в себе. Даже толком не понимающий их. Он ведь всё равно меня спас. А то, что собирался делить с Федей, насмехался и унижал — забудем. Распрощаться я хочу на хорошей ноте.

Ведь Дан и вправду не знал… Тупо прослушал слова Макса про моё состояние. Я ещё когда Макс об этом сказал, поверила.

— Я знаю, — мягко говорю, ловя его напряжённый после моего жеста головой взгляд. Перестаю качать ею, объясняю как можно более уверенно: — Теперь знаю. И верю. Спасибо, что помог мне. И с операцией… За то, что уступил победу, — говорю так, словно не сомневаюсь, что выиграл бы именно Дан. На этот раз на самом деле, а не как когда в квартиру к нему пришла. Максу не признаюсь в этом, конечно, но Дану ведь можно? Один-единственный раз. — Тебе ведь тоже были нужны эти деньги для чего-то очень важного, — голос слегка дрожит на конце.

Чем именно пожертвовал Дан? Несмотря ни на что, он не был обязан.

Пытаюсь найти ответы в его лице, но он лишь морщится:

— Не будь такой хорошей. Бесит.

У меня срывается смешок. Это его недовольство… Звучит почти мило. И меня внезапно совсем не бесит, как Дан снова разговаривает со мной — почти грубо. Вижу же, почему — не справляется с лишь усиливающимся от моего прощения надрывом.

Но я ему облегчать задачу не буду. Не тянет меня с ним ссориться. Никогда не тянуло. Тем более, когда он забавно озадаченно смотрит на меня после этого смешка.

Эх, Дан… Я тут умереть некоторое время назад готовилась, мне правда стоит растрачиваться на обиды? В разговоре с Максом я ещё могла себе это позволить, но не сейчас, когда вижу, что Филатову не всё равно.

— Ну извини, — усмехаюсь беззлобно. — То есть, мне лучше винить тебя? А в чём, не подскажешь? Это я принесла снотворное. Я собиралась играть грязно, какими бы ни были причины. Ты меня переиграл. Ты имел право участвовать в тех гонках даже притом, как всё вышло. И я не держу на тебя зла ни за что. Было и было, — прикусываю губу: не особо приятно повторять то же, что сказал он об ужасном ударе отца, но здесь эти слова сами собой напрашиваются. — Я желаю тебе всего хорошего, — тогда добавляю почему-то чуть ли не шёпотом.

— Звучит как прощание, — как-то мрачно усмехается он, безотрывно глядя мне в глаза.

Затаённые чувства в его взгляде на какое-то время чуть не выбивают меня. Почему-то пытаюсь понять, какие. Хотя зачем? Мы с Даном слишком разные и нам, очевидно, не по пути.

И пропускать через себя его поведение, эмоции, мысли — да что угодно! — мне не нужно. Даже нельзя.

— Это оно и есть, — решительно подтверждаю. — Не потому, что операция всё-таки имеет риски. Я уверена, что очнусь и что всё будет хорошо. Вот просто чувствую так. Я прощаюсь просто потому, что наше знакомство себя исчерпало. Дальше каждый пойдёт своей дорогой.

Вот не умею я подбирать подходящие слова в таких случаях… Но разве Дан и сам не понимает, что я права?

Слишком многое уже было. И отпустить это можно только распрощавшись.

— Хочу в твою, — слышу неожиданное.

Тихое, но твёрдое. Сердце тут же пропускает удар. Оно вообще непонятно как выжило с этим непредсказуемым и явно опасным парнем. Хватит уже…

Ведь хватит?

Даже думать об этом не буду — хватит. И точка. Нет, восклицательный знак!

— Для тебя там нет места, — больше не пытаюсь смягчить, обозначаю чуть ли не холодно.

— А для кого есть? — тут же огрызается Дан. — Для Мити?

Цепенею. Поверить не могу, что это действительно слышу. Здесь, в больнице, куда Филатов пришёл вроде как извиняться за спровоцированный у меня сердечный приступ.

Дан правда считает уместным припоминать мне Митю сейчас? Это… Да что с ним такое?!

— Мы правда будем обсуждать это сейчас? — наконец умудряюсь выразить переполняющее негодование и на словах.

Дан отводит от меня взгляд. Сверлит стену перед собой нечитаемым тяжёлым. Сжимает челюсть так, что я вижу проступающие желваки.

— Ты права, — наконец выдавливает. — Извини, — и тут же выходит.

Ну а я обессиленно падаю на постель. И что это было?

С Даном даже попрощаться нормально не получается. Совершенно ведь невыносимый.

123