Подонок. Его наказание

Глава 21. Дан

Это просто вырвалось само. Порывом необходимым, тормошащим всё внутри. Вот просто — бах! — и всё понятнее разом стало. Не думал, когда говорил. А теперь засело в башке, хоть и уже выплеснул.

«Хочу в твою»…

В дорогу, как Лера это называла. В жизнь её. Вообще в неё — максимально глубоко и во всех смыслах. Необходимость внезапная. Потребность жизненная.

«Для тебя там нет места»…

Не то чтобы внезапное что-то услышал. Логичный исход наших тёрок. Но снова бах! Оглушительный причём. В моей неспособности принять сказанное.

Никогда ни в ком не нуждался. Может, от этого меня настолько кроет сейчас по этой девчонке? Почти теми же выворачивающими эмоциями, которыми мотало, когда в своей квартире её, бессознательную, в чувство пытался привести. Ведь что угодно готов был отдать, лишь бы Лера очнулась. Обещал ей, что исправлюсь… Много чего говорил, в общем. И реально без лишних сомнений осуществил бы в любой момент.

Я и теперь готов — ради того, чтобы не исчезала из моей жизни. Или я из её — какая разница?

Как? Как вообще так получилось, что я, вроде бы контролирующий всё происходящее между нами, вот так влип? Испытывал её, развлекался, думал, что смогу тормознуть в любой момент. Хах. А в итоге смогла она, а я нет. Я вообще не понимаю, как и куда теперь дальше. Реально без неё? Бах.

Я действительно как будто и не рассматривал никогда варианта, что наше противостояние просто завершится, и на этом всё. Лера как-то гармонично вплелась в мою жизнь. В моём подсознании она словно всегда там была и должна была быть. Я реально, блять, не был готов прощаться. Я даже не думал об этом, причём когда не сознавал, зачем мне эта девчонка и куда всё ведёт.

Сколько же всего во мне ломается и штормит от одного лишь факта, нехило перевернувшего мне мир — Лера мне нужна. А я ей нет.

И это просто ба-ба-баах. Удар, способный дыру во мне прошибить. Начисто выбивший меня из жизни вот уже вторые сутки. Я реально с трудом себя в руки беру, напоминаем, что у меня тут проблемки со всех сторон просто. Не время киснуть.

Для того, чтобы всё-таки решить скопившиеся задачи, мне нужна холодная голова. Потому пусть Лера спокойно занимается операцией, а я буду разгребать дерьмо за родителями.

Остаётся пять дней на то, чтобы добыть бабло. И похуй, что мотоцикл мне дорог, а квартира позволяет отрезать себя от прошлого, связанного с родителями. Придётся продавать. Федя мне больше не помощник — он бы мог организовать гонки в ближайшее время, на которых ставки и препятствия были бы ещё круче. Не сомневаюсь, что я бы победил. Но Федя меня теперь ненавидит — слишком уж был нацелен на секс с Лерой. Не говоря уж о том, что я унизил этого придурка своим отсутствием и пренебрежительным объяснением, что просто не хочу приходить. Плюс моё отношение к девчонке… Федя всё-таки это просекал. И много чего терпел от меня тупо потому, что верил в мою скорую победу. Я его обломал — и теперь он мне чуть ли не враг. Прям всё подавленное выплёскивает.

Терять такого человека из жизни — вообще фигня вопрос, но, сука, как же не вовремя. Через пять дней бы посрались.

Приходится крутиться. Помимо выставления нужного мне имущества на продажу, подаю заявки и на соревнования трейсеров, и на какую-то передачу с трюками, и про каскадёрское прошлое даже вспоминаю. Недостаточно… Всего этого недостаточно — кроме, разве что, продажи хаты и байка. Но по ним пока ничего нет, и нервы к вечеру расшатаны до предела.

Поэтому к вечеру я не выдерживаю и делаю то, на что ещё недавно думал, что никогда не пойду. Я не навещал отца в тюрьме — сначала верил, что он и вправду убил мать и не мог его видеть. А узнав правду, понял, что ещё сложнее будет с ним встретиться. Решил, что проще вычеркнуть для себя обоих родителей, вытащив его из тюрьмы так, чтобы не пострадала мать.

Но вот я здесь. Сижу и жду его, понимая, что, возможно, и не спасу. Не смогу в итоге. Слишком велика вероятность. Слишком мало дней…

Самое стрёмное, что я скорее ковыряю в себе сожаление по этому поводу. Его толком и нет. Ничего вообще нет, пустота какая-то душащая.

Он сильно похудел. И темнее как будто стал. В этом сгорбленном человеке с почти неживым взглядом сложно узнать отца, которого некоторое время в детстве я даже боялся. А потом — воспринимал как вызов. Через своеобразное противостояние с ним рос. Принимал его суть, но при этом не пропускал через себя всё происходящее. Просто научился держать удар — во всех смыслах, всегда. Теперь привычка лупить в ответ. Даже когда безобидно ударят. С Максом вот недавно так же было — набросился на меня вроде бы на чистых эмоциях, можно было просто отбросить и выпалить ему, что не знал. Сразу в чувство привести. Но нет, я тут же драться в ответ начал по инерции.

У меня и сейчас кулаки сжимаются сами собой. Усилием воли разжимаю. Привычка жить в режиме вечно брошенного мне вызова начинает выматывать. Хотя раньше её и не сознавал.

— Привет, сын, — первым заговаривает отец. Очень напряжённо причём: уж не знаю, что у меня сейчас на лице, но уверенным он ни разу не кажется.

— Привет, — прочистив горло, бросаю. И, вздохнув, перехожу к сути: он должен это знать. — Я верю, что ты не убивал маму.

Правильнее было сказать, что знаю наверняка. Но её секрет лучше хранить, иначе последствия могут настигнуть уже её. А вот отец, похоже, гаснет от того, что брошен всеми.

Эти слова явно были ему нужны. Вижу по лицу. И, возможно, они помогут ему держаться даже при худшем раскладе — если я не вытащу.

Отец тяжело вздыхает — слов найти не может. А у меня на душе тяжесть стрёмная образовывается — даже понять не могу, почему. Вроде правильно поступаю, разве нет?

— Я сейчас ищу способы вытащить тебя, — решаю признаться, на что он смотрит уже ошеломлённо. Хотя я, возможно, ему сейчас тупо ложную надежду дал. — Но человек, способный помочь, ограничил мне срок на добычу бабла для него. Осталось пять дней.

Отец кивает, задумывается. Хорошо хоть вопросов лишних не задаёт, типа того, а сможет ли какой-то хороший детектив найти настоящего убийцу без привязки к срокам. Существуй какой-то убийца, я бы, наверное, и сосредоточился на его поисках и доказательствах вины. Но, увы, у нас ситуация другая. Сложнее гораздо.

— Спасибо, что пытаешься, — наконец заговаривает отец чуть треснуто. — Для меня это важнее того, получится ли или нет.

Отвожу взгляд. А то смотрит пиздец щемящими глазами. Может, ещё извиняться за всё собирается?

От одной такой возможности почему-то чуть ли не страшно. Нахуй.

Было и было. Иначе тут не скажешь. Мы не сблизимся от нескольких проникновенных слов или даже слёз. Мы, блять, разные.

И всё тут.

— Скорее всего, не получится, — говорю неожиданно жёстко.

— И всё равно спасибо, — настаивает отец.

Блять… И без него тошно было, а теперь только ещё более. Ни разу не успокаивает этот разговор.

— Лучше бы обвинял, — срывается у меня. — Было бы легче послать тебя.

Отец только усмехается, причём как-то мягко. Не похоже, что удивляется моим словам. Или что воспринимает их, как удар.

— Ты этого не сделаешь, — говорит настолько уверенно, что я снова на него смотрю. И сталкиваюсь с на удивление пронзительным взглядом, словно вглубь меня пробирающимся. Туда, куда я и себя не пускаю особо, хули он лезет? — Ты гораздо лучше меня, — ещё и заявляет вдруг.

Причём очень-очень серьёзно. Аж не по себе от этого — только и могу, что фыркнуть.

— Уж не знаю, — насмешливо бросаю, вспомнив, как чуть ли не всерьёз собирался заставить испуганную Леру пойти со мной на крышу.

Настолько хотелось разделить с ней тот вид, что, блять, и не замечал как будто её состояния. Даже не думал о нём, хотя уже тогда можно было догадаться. Девчонка сама не своя была — теперь я помню это отчётливо. До долбанных деталей, как на браслет свой смотрела. Я и тогда на него не обратил внимание…

— Не знаю, — снова повторяю как отрешённо.

— А я знаю, — голос отца звучит так, будто у него ком в горле.

Да и глаза подозрительно блестят. Сжимаю челюсть. Прилива отцовских чувств мне только не хватало…

Дерёт в груди. А он смотрит так, будто и не ждёт от меня ничего — только свои слова донести хочет. Что я лучше…

Ну как бы да, я бы своего мелкого мутузить не стал. Впрочем, и заводить его тоже. Жениться…

Опять Лера в мыслях. Интересно, а у неё какие планы на будущую жизнь?

— Знаю, — снова повторяет отец. — Ты всегда был лучше меня. Помнишь, в детстве ты пытался нас помирить? Или… Я же в первый раз сорвался на тебе как раз потому, что ты сам подставился, чтобы я маму не трогал.

Так себе оправдание — и он это понимает, морщась.

— Я не о себе сейчас, — всё же добавляет. — Мне оправданий нет. Я о тебе. Ты очень сильный, Даня. И хороший. Не пытайся глушить это в себе. Прими все свои чувства.

— Я лучше пойду, — резко встаю. — Ещё приду и скажу, как продвигается, — добавляю, чуть помедлив.

Принять все чувства, значит? Охуенные советы от папочки подъехали. Если я ими воспользуюсь и перестану глушить всё то дерьмо, что во мне годами сидит — он первый же взвоет. И мать заодно.

Я их не принимаю, эти чувства. Я их выплёскиваю через экстрим, снова и снова играя со смертью. Чтобы через это чувствовать себя по-настоящему живым, потому что других ярких эмоций мне не нужно! Вот только теперь меня на это совсем не тянет — иначе бы прямо сейчас поднялся на привычную крышу и не просто посидеть там.

Но с момента, как реально чуть не столкнулся со смертью — причём не своей, когда Леру приводил в чувство и едва ли не молился — от экстрима как отвернуло. Реально чуть не тошнит при мысли о нём. Вряд ли теперь когда-нибудь меня туда потянет…

А тянет к Лере. Новое открытие — когда вот так бесконтрольно ноет в груди, мне не хочется выплеснуть это даже на любимом мотоцикле. Никакая скорость не сможет перебить этот раздрай. Только улыбка или мягкий смех этой девчонки смогут. Я, кстати, крайне редко видел, как она улыбается и смеётся. Поводов на это ей и не давал.

У неё скоро операция. Я даже толком не знаю, когда — мне и Макс не сказал, типа она просила не говорить. Ей легче, когда никто не знает, кроме него.

Я, конечно, воспользовался её телефоном, когда тот был в моём полном доступе. Обменялся с ней номерами, добивался к ней везде. И как вижу, она пока меня не удаляла и не блокировала — потому что не заметила ещё? Заходила везде.

Колеблюсь, писать или не надо. В итоге звоню. Но не ей, а матери.

Странно, но решение где-то в подсознании созрело, пока о Лере думал. Эта девчонка исцеляет и делает всё лучше, даже когда просто думаю о ней. Светлая во всех смыслах…

Пиздец как непривычно сжимается сердце при этой мысли. Ещё и вспоминаю, как тепло пыталась меня успокоить, утверждая, что я не виноват. Прощалась она так…

— Сыночек! — практически сразу восклицает мама, быстро принявшая мой вызов. — Я так рада, что ты позвонил. Может, лучше на видеосвязь переключимся? Хочу видеть твоё лицо.

— Оно бы тебе сейчас не понравилось, — усмехаюсь мрачно. — И не только потому, что я недавно в очередной раз подрался, но и выражением.

Мама теперь напряжённо молчит. Явно не понимает, чего ещё от меня ждать после такого выпада. Но я и не собираюсь смягчать — у меня разговор самый конкретный, а не сыновьи чувства внезапные. Ни разу я не соскучился. Ни по ней, ни по отцу.

— Звоню по делу, — обозначаю сразу. — Я не считаю справедливым, что отец сидит в тюрьме. Собираюсь его оттуда вытащить. Варианта два: либо это сделает компетентный в таких делах чел так, что никто не узнает, что ты не умерла на самом деле. Либо придётся раскрыть твои карты, чтобы оправдать отца на законном уровне.

Мама шумно сглатывает. Прям чувствую, как мнётся. Давлю в себе жалость к ней такой растерянной. Я не буду больше разгребать за родителями. Мне и детства, блять, хватило. Вернее, его практически отсутствия за всеми этими проблемами их.

— Я, конечно же, за первый вариант, — как-то осторожно говорит мама. — Иначе ведь проблемы с законом будут уже у меня, и мне будет сложнее вернуться в Россию.

— А ты собираешься сюда вернуться? — бросаю насмешливое.

— Не под своими документами, — напряжённо давит мама. — И позже. И не в Москву. Но да, мне будет проще поближе к тебе…

Понимаю, что это она не с целью разжалобить говорит, а как есть. Но приходится, закрыв глаза и сжимая кулаки, взять паузу на успокоиться. Нахрена эти нуждающиеся нотки в голосе?

Я задолбался чувствовать себя обязанным беспокоиться о чувствах родителей. И вывозить их перепады тоже.

— В таком случае, решение только одно, — намеренно говорю как можно более отчуждённо, чтобы сразу абстрагироваться от любых возможных соплей. — Ты со своим хахалем добываешь деньги за пять дней. Мне пофигу, как, но вы это сделаете. Вы создали проблему, вы её и решите.

Мне вообще-то давно надо было так. А не взвалить в очередной раз родительские проблемы на себя. И, озвучив это, я прям облегчение чувствую.

Спасибо Лере, сама того не зная, подбила меня так сделать. Тупо вспомнил её, и сразу захотелось каких-то глобальных перемен.

— В противном случае, — обозначаю как можно жёстче. — Я буду действовать по второму пути. То есть, вытаскивать отца законными способами, соответственно, выдав тебя. Способов сделать это будет немало. Да хотя бы детализация звонков.

Прекрасно понимаю, что на это не пойду. Что на самом деле до последнего буду покупателей искать, а потом держать их на крайний день — чтобы, если у матери не получится, распрощаться с байком и хатой, но добыть бабки. Но то знаю я, а вот маме настолько доходчиво другое обрисовал, что верит наверняка.

— А какая там сумма? — тихо спрашивает она.

Называю. Охает, но всё-таки обещает что-то придумать.

— Придумывай, — миролюбиво соглашаюсь, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение. Думал, будет сложнее это сделать. И для себя, и со стороны мамы тоже.

— А как вообще дела? — всё-таки пытается вернуть ситуацию «мать-сын» она.

Что ж… Отвечаю. Не детально, конечно, — в общих чертах. Но всё же разговор завязывается вполне непринуждённый. И ни слова о том, зачем мне спасать отца, когда тот был не лучшим батей. Никаких расспросов или объяснений на эту тему. Ни с моей стороны, ни с её.

И лишь в конце я снова твёрдо напоминаю, что жду от неё денег.