Прекрасные украденные куклы. Книга 2

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«ОБСИДИАН»

ДИЛЛОН

Каждый раз, когда я моргаю, комната проплывает передо мной, как дешёвая картинка в калейдоскопе. Гул в голове усилился, превратившись в оглушительный рёв, за которым маячит полноценная мигрень, готовая перерезать последние нити, связывающие меня с реальностью.

Телефон на столе вибрирует снова. Беззвучно, настойчиво. Это не она. Никогда не она. Просто голоса, которые спрашивают, как я. Как будто это имеет хоть какое-то значение. Мама звонила уже несколько раз. Сегодня я не в состоянии. Не в состоянии ни с ней, ни с Жасмин, ни с кем-либо, кто не носит значок и не роется в тех же окровавленных файлах.

Прошло двадцать восемь часов.

Двадцать восемь часов с тех пор, как исчез её смех.

Двадцать восемь часов, как я не смыкал глаз, не чувствовал вкуса еды, не ощущал ничего, кроме одного, единственного, навязчивого видения: как я разбираю этого ублюдка Бенни на части. Медленно. Начиная с пальцев.

Я медленно тону. Это чувство — не падение, а погружение в зыбучие пески. С каждым тиканьем часов песок подступает выше. К горлу. Я задыхаюсь от этого тиканья. Оно отдаётся в висках, синхронно с биением сердца.

Тик.

Тик.

Тик.

Ее нет.

Я снова и снова листаю файлы, которые она собирала годами. Скрепила, подписала, вложила в них душу. Сверяю с тем, что мне тайком передал Маркус — цифры, адреса, мёртвые концы. Бумаги сливаются в одно серое пятно.

И тут — звонок в дверь. Резкий, наглый, неумолимый. Он раскалывает гул в голове на острые осколки. Ещё один. И ещё.

Я срываюсь с дивана. Шаги отдают болью в висках. Не смотрю в глазок. Просто распахиваю дверь.

«Какого хрена?!» — мой голос — хриплое рычание, которое я сам не узнаю.

На пороге замирают две фигуры. Две пары глаз — одна мудрая и встревоженная, другая огромная, детская и напуганная — расширяются. И вина, острая и едкая, пронзает меня насквозь.

«Дядя… Дилл Пикл?» — Жасмин морщит свой веснушчатый носик.

«Ты что, с ума сошёл?» — мамин голос твёрд, но в нём дрожит что-то ещё.

Я тяжело вздыхаю, провожу рукой по лицу. «Нет, кумкват. Просто… устал. Заходите».

Обычно переключение даётся легко. Сбросить кожу детектива, надеть шкуру дяди, сына. Но сегодня под кожей детектива бушует нечто иное. Не полицейский режим. Режим раненого зверя. Режим человека, который теряет самое главное и сходит с ума по крупице. Бойфренда. Слово кажется таким мелким, таким жалким. Оно ничего не описывает. Ни той силы, что связывала нас, ни той пустоты, что он оставил.

Мама проходит мимо, бросая на меня пронзительный взгляд. Её губы поджаты. Я бормочу что-то, должно быть, извинение. Пахнет едой — тёплой, домашней. Мой желудок отвечает диким, предательским урчанием.

«Звонила на станцию. Искала тебя. Поговорила с тем парнем… Марки. Он сказал, что за тобой нужен присмотр», — мама направляется на кухню, пакеты шуршат.

Я закатываю глаза. Отмечаю про себя — отомстить Маркусу. «Я тут немного занят», — ворчу я, следуя за ней.

Обычно их визиты — лучшая часть недели. Но не сегодня. Сегодня каждая секунда здесь — кража. Кража времени у неё.

Мама ставит пакеты на стойку и поворачивается. Её взгляд — сканер, считывающий каждый изъян.

«Ты ужасно выглядишь, сынок. Что случилось?»

Челюсти сжимаются сами собой. Качаю головой. «Ничего. Мигрень». Тру виски, пытаясь передать взглядом: Не сейчас. Пожалуйста.

Её взгляд смягчается, но не отступает. «Когда ты ел в последний раз? Я не про твои дурацкие полицейские пончики».

Пончики… Они были сладкими. Неприлично сладкими. Но я не поправляю её. Просто пожимаю плечами. Честно? Не помню. Вкус последних часов — горький кофе и страх.

Она роется в сумочке, достаёт пузырёк. Суёт мне в руку. «Тебе нужно отдохнуть. Может, съездить куда-нибудь с той милой девушкой… Джейн, кажется?»

«Джейд», — поправляю я автоматически, открывая холодильник за водой. Глотаю таблетки, запиваю. Вода холодная, но не смывает ком в горле. «Мама… случилось кое-что. Плохое».

Она замирает, ложка с картофельным пюре застывает в воздухе. «Что?»

Не хочу грузить её подробностями. Не хочу видеть тот ужас в её глазах, который я ношу в себе. Но притворяться, что я просто «устал» — бесполезно. Она видит насквозь. Всегда видела.

«Джейд… её похитил очень плохой человек».

Цвет сходит с её лица. «О, Господи… Как? Где?»

«Она у него. А у меня… ничего». Провожу ладонью по щетине на лице. Она отросла, колючая. «Я не могу сосредоточиться. Не могу спать. Не могу есть. Я беспомощен, мам. Совершенно беспомощен».

Её глаза сужаются. В них — не паника, а та самая, стальная решимость, что вырастила меня одна. «Детка, ты найдешь её. Ты лучший детектив, которого я знаю». Она откладывает ложку, раскрывает объятия. «Иди сюда».

Комок в горле становится невыносимым. Я шагаю вперёд, и её руки обнимают меня. Она пахнет корицей и печеньем, которые, наверное, пекли с Жасмин. Запах детства. Запах безопасности, которой больше нет.

«Я люблю её», — слова вырываются хрипло, вопреки всем внутренним барьерам. «Даже думать боюсь, что он с ней делает…»

Она отстраняется, держит меня за плечи. Взгляд твёрдый. «Так не думай. Дурные мысли только затуманят разум. Сосредоточься на том, что есть. Ты найдешь её. И… если ты говорил серьёзно насчёт чувств… ты слишком долго ждал, чтобы её привести. Я всю жизнь ждала встречи с женщиной, которая смогла достучаться до моего упрямого мальчика».

Я опираюсь на стойку, пока она раскладывает еду. В голове проносятся обрывки: два адреса сегодня. Магазинчик кукольных париков в соседнем городе. Чей-то частный дом в двадцати милях отсюда. Оба — тупик. Владельцы — обычные люди с странным, но легальным хобби. Не его почерк. Не его уровень одержимости.

«Грудка или нога?» — спрашивает мама.

Мне не нужно ни то, ни другое. Мне нужны ответы.

«И то, и другое, пожалуйста».

Я всё ещё в своих мыслях, когда на кухню врывается вихрь в синих очках и смешном хвостике.

«Дядя Пикл?»

Заставляю уголки губ подняться. «Как дела, кумкват?»

Она обнимает меня за шею, а потом тычет мне в лицо фотографией. «Это твоя подруга? Я могу с ней поиграть?»

Лёд пробегает по спине. На фото — Джейд. Четырнадцать лет. Я, идиот, оставил файлы открытыми. Молюсь, чтобы она не увидела других снимков. Тех, что похуже.

«Это… старое фото, — забираю фотографию. — Она уже взрослая».

Жасмин морщит носик. «Я ей не понравлюсь?» В её голосе — та робкая нотка, которая появляется с тех пор, как в школе начались насмешки из-за очков. У меня каждый раз руки чешутся поехать и припугнуть этих мелких ублюдков своим жетоном. Мама говорит — пусть учится постоять за себя. Я всё ещё подумываю устроить им «профилактическую беседу».

«Джейд бы тебя обожала, — говорю я, и в голосе проскальзывает искренность. — Она крутой коп. Как я».

Глаза Жасмин загораются за стёклами очков. «Она ещё играет в куклы?»

Вопрос, такой невинный, вонзается в самое больное место. «Боюсь, что нет».

«Жаль, — вздыхает она. — Мне сегодня новую подарили. Хотелось бы с кем-нибудь поиграть».

Я приподнимаю её подбородок. «Я поиграю с тобой в куклы, букашка».

Она закатывает глаза с преувеличенным драматизмом. «Ты — мальчик. Мальчики играют в «Нерф» и с пистолетами. Не в куклы».

Бенни любит кукол.

Мысль проносится, как ядовитая змея.

Гребаный псих.

«Ладно, сдаюсь, — ворчу я. — Когда познакомишься с Джейд, она с тобой поиграет».

Когда. Не если.

«Садитесь есть, вы двое», — командует мама.

Садимся за стол на четверых. Мой взгляд невольно застревает на пустом стуле. На том месте, где она должна сидеть. Однажды. Я хочу, чтобы она была здесь. Чтобы мама обняла её и сказала что-нибудь мудрое. Чтобы Жасмин показала ей своих кукол. Джейд потеряла свою мать. Она заслуживает эту — мою — сумасшедшую, любящую семью.

Еда пахнет райски. Но у меня нет на это времени. Каждая секунда за этим столом — украденная. У неё.

Тик.

Тик.

Тик.

«Я буду молиться!» — Жасмин складывает ладошки, и её тонкий голосок на миг заглушает тиканье часов в моей голове.

Я опускаю голову. Закрываю глаза.

Господи, если Ты есть. Если Ты слушаешь. Я не прошу часто. Не прошу для себя.

Отдай её мне. Верни. Целую. Живую. Не сломанную. Дай мне добраться до неё раньше, чем тьма в нём поглотит тот свет, что горит в ней так яростно и так хрупко.

Дай мне силы быть тем, кто ей нужен сейчас. Не полицейским. Не детективом. Щитом. Мечом. Пулей, если понадобится.

Я выверну этот грешный мир наизнанку, я сожгу его дотла, но найду её. Просто… укажи путь. Дай знак. Любой.

И сохрани её. Сохрани её душу от этого ада. Потому что я… я не переживу, если он её заберёт. Окончательно.

Аминь.

Я открываю глаза. Мама смотрит на меня через стол. В её взгляде — не жалость. Понимание. И безмолвное обещание поддержки.

Я беру вилку. Еда не имеет вкуса. Но я буду есть. Потому что мне понадобятся силы. Чтобы найти её. Чтобы убить его. Чтобы вернуть её в этот дом, к этому столу, на этот пустой стул, который ждёт только её.

— Чёрт, — я выдыхаю сдавленно, проводя мокрыми ладонями по волосам.

Они ушли. Мама и Жасмин, со своей заботой и запахом корицы. И я, наконец, оказался под душем. Горячие струи смывали с кожи пот и пыль, но не могли смыть это — липкое, холодное чувство, что время утекает сквозь пальцы, как вода в слив.

Стоял под почти кипятком, пытаясь снова и снова перебрать зацепки. Без мигрени, сдавливающей виски, это должно было быть проще. Но вместо ясности в голове возникали только обрывки.

Досье Сильвии Коллинз. Та, что бежала босиком, как Джейд. Число, нацарапанное кровью или краской, — не крик о помощи, а вопрос. Вызов.

ТРИНАДЦАТЬ МИЛЬ?

Наш разговор тогда, в машине, эхом отдался в памяти. «А если он хотел, чтобы она побежала? Чтобы передать тебе сообщение?»

К чёрту все догадки. К чёрту протоколы. Я вернусь туда, к тому месту на дороге, и пройду эти тринадцать миль пешком, если понадобится. Круг за кругом. Может, Маркус уговорит Стэнтона дать вертолёт. Любой крюк, любая зацепка.

Я натягивал баскетбольные шорты, ткань прилипала к ещё влажной коже, когда услышал звук. Не звонок. Хлопок. Чёткий, сухой, как ломающаяся ветка. Дверь.

Жасмин. Наверняка забыла очередную игрушку. Обычно это вызывало у меня улыбку. Сегодня — лишь раздражение, острое и едкое. Ещё одна украденная минута. Ещё один удар тикающих часов в голове.

«Что она оставила на этот раз?» — спросил я, уже поворачивая за угол в гостиную.

И мир перевернулся.

Полуулыбка застыла и рассыпалась в прах.

В моей гостиной, под жёлтым светом лампы, склонившись над моим кофейным столиком, заваленным её фотографиями, её файлами, стоял кто-то. Не мама. Не ребёнок.

Мужчина. С тёмными волосами. Он изучал бумаги с сосредоточенным, почти академическим интересом.

«Кто ты, чёрт возьми, такой? И что ты делаешь в моём доме?» — рык вырвался из горла прежде, чем я осознал. Ярость, мгновенная и всепоглощающая, перекрыла всё остальное. Пистолет — на комоде в спальне. Дверь… мама, наверное, не закрыла до конца. Идиотизм.

Он поднял голову. И ухмыльнулся. Не торжествующе. С любопытством. «Просто заглянул в гости. Раньше не считал тебя достойным, но теперь… теперь мне нужно знать». Его губы растянулись. «Что делает тебя таким особенным.»

Ледяные мурашки пробежали по спине. Голос. Взгляд.

— Бенни. Чёртов Бенни.

Имя сорвалось с губ шёпотом, но в ушах оно прозвучало как взрыв. Голова закружилась, комната поплыла, сузилась, потом резко расширилась. Он. Здесь. Не набросок карандашом. Не призрак из файлов. Плоть. Кровь. И эта ухмылка.

Его бровь приподнялась. И в этом движении, в этом намёке на насмешку, мелькнуло что-то… знакомое. Не по фотографии. Глубже. Я знал эту манеру. Где?

«Не так быстро, герой», — его голос, спокойный, почти беспечный, разрезал тишину. В его руке появился пистолет. Не мой. Чужой. «Кажется знакомым? Снял с того идиота, что сторожил мою грязную куколку.»

Челюсти свело так, что заскрежетали зубы. «Не называй её так, больной ублюдок. Где Джейд?»

Он вздрогнул, услышав её имя. Качнул головой. Наклонился, подобрал с пола ту самую фотографию четырнадцатилетней Джейд. Пистолет не дрогнул, целясь мне прямо в центр груди.

«Там, где ей и место, — проговорил он задумчиво, скользя взглядом по снимку. — Такая… идеальная.»

Я сделал шаг вперёд. Сквозь прицел. Через страх. «Отдай её. И можешь уйти.»

Ложь. Сплошная, наглая ложь. Он не уйдёт. Я вырву ему глотку.

Его лицо исказилось. Губы поджались, брови сошлись. Гнев, внезапный и детский, вспыхнул в его глазах. «Она не твоя! — его голос сорвался на крик. — Она моя грязная куколка! Моя!»

Мозг лихорадочно работал. Расстояние до спальни. До пистолета. Шанс дёрнуться, увернуться от пули… «Твоя кукла? У тебя их много?» — спросил я, поднимая руки в успокаивающем жесте. Голос сделал тише, ровнее.

Он был так близко. Не старый, не уродливый. Молодой. С острым подбородком, пухлыми губами, которые на другом лице могли бы сойти за чувственные. Он привлекал бы внимание. Словно зло нарядилось в безупречный костюм.

Он покачал головой, и тёмные кудри качнулись. Он был крепко сложен, мускулист. Но я выше. Сильнее. У меня есть причина рвать на части.

Если бы добраться до него, не получив пулю…

«Ты никогда её не найдёшь. Она в безопасности. Я её спрятал. Никто не найдёт. Никто. Она моя. Почему никто не понимает!?»

«Откуда я тебя знаю?» — вопрос выскочил сам.

Он слегка дёрнулся, потом оскалился. «Ты меня не знаешь. А теперь отвечай. Ты совал свой грязный член в мою куклу?»

Его ярость нарастала с каждым словом. Я продвинулся ещё на фут. До него — метров два. Его «кукла». Безумие било из него, как жар из печи.

«Я её напарник, — выдавил я сквозь зубы. — Не понимаю, о чём ты.»

Он сунул фотографию в карман и свободной рукой схватился за свои волосы, не сводя с меня горящего взгляда. «Бо сказал не это.» Он скривился, будто имя было гадким на вкус.

«Бо Адамс… жив?» — напрягся я.

Он рассмеялся. Звук был низким, пугающе нормальным. «Недолго. Мы с моей сломанной куколкой… хорошо с ним поиграли. Моя грязная куколка расстроилась из-за беспорядка.» Его взгляд стал ледяным. «Хочешь взглянуть?»

«Отведи меня туда.»

Он покачал головой, прищурился. «Не надо. Покажу прямо здесь.»

Фотографии. Больной ублюдок фотографировал.

Он достал из кармана несколько моментальных снимков и швырнул их мне. Они рассыпались по полу.

Та, что упала на мою босую ногу, была с ней.

С Джейд.

Я забыл про пистолет. Опустился на колено и поднял снимок.

«Прекрасна в красном, правда? — его голос прозвучал задумчиво, почти с нежностью. — Люблю запечатлеть её в лучшем свете.»

Боже… моя девочка. Моя сильная, несломленная девочка.

На снимке она лежала на грязном полу, свернувшись калачиком. Обнажённая. В синяках. Волосы растрёпаны. По бёдрам и ягодицам размазана кровь. Тёмная, почти чёрная на блёклой фотографии.

Что-то внутри переломилось. Не ярость. Не гнев. Нечто более древнее, более простое и смертоносное. Чистый, неразбавленный инстинкт убийцы.

С рыком, который вырвался из самой глубины грудной клетки, я рванулся с пола. Не думая. Не рассчитывая. Просто вперёд.

Выстрел оглушил. Стекло где-то позади разлетелось вдребезги. Я не видел, куда. Видел только его. Я врезался в него, обхватив за талию, и мы рухнули на пол, снося на ходу журнальный столик. Лампа упала с глухим ударом.

«Ты псих! Сумасшедший ублюдок!» — кричал я, пытаясь вырвать пистолет.

Он оказался сильнее, чем я думал. Не просто физически. В его сопротивлении была бешеная, нечеловеческая энергия. Мы катались по ковру, рыча, кряхтя, вырывая друг у друга оружие. Мне удалось выбить его из его руки, но палец на спуске дёрнулся — ещё один выстрел, оглушительный в замкнутом пространстве. Пистолет выскользнул и отлетел в сторону.

Я высвободил кулак, всадил ему в челюсть. Хруст. Он застонал. И… засмеялся. Коротко, истерично.

«Ты трахал её! — его голос сорвался на визг. — Твоё тряпичное достоинство было внутри того, что принадлежит мне! А-а-а!» Он начал бить себя по голове, и на миг его хватка ослабла.

Мой взгляд упал на пустую бутылку из-под пива на полу рядом со сломанным столиком. Я рванулся к ней. Он увидел движение — и бросился перехватить. Я успел первым. Разбил бутылку о край дивана. Острые, зубчатые осколки блеснули в свете.

Я приставил этот импровизированный клинок к его горлу. Давил. Кожа поддалась, выступила капля крови.

«Пора умирать, ублюдок,» — прошипел я. Воздух в лёгких горел.

«Стой! — он закричал, и в его крике была не мольба, а… торжество. — Убьёшь меня — и они все умрут.»

Стекло впивалось глубже. Я чуть не протолкнул его до конца.

«Что?..»

«Все мои куколки. Им всем так хочется пить. Умрёшь я — и ты никогда не найдёшь их. Пока они не высохнут, как мумии.»

Его тёмные глаза сверкали самодовольным знанием. Он лгал. Должен был лгать. Но… а если нет? Если она заперта где-то, без воды, и ключ только у него в голове?

Ненависть, густая и чёрная, заполнила всё существо. Но рука дрогнула. На миллиметр.

«Скажи мне, где она!»

Он фыркнул, и кровь брызнула из пореза на шее. «Отвали. И я скажу.»

Идиот я был бы, если бы поверил. Но он использовал эту микроскопическую задержку. Рывок невероятной силы, удар кулаком в почку — воздух вырвался из лёгких со стоном. Он вывернулся, откатился.

Пистолет лежал между нами. Мы оба увидели его одновременно.

Я бросился. Он — тоже.

Я оказался быстрее. Рука схватила холодную рукоять. Я поднял ствол, целился в его голову.

Он уже стоял на ногах. И в его руке тоже был пистолет. Мой? Нет, тот же, чужой. Направленный мне в лицо.

«Отойди, — он усмехнулся, задыхаясь. — Сказал бы, что было приятно познакомиться, но это удовольствие приберегу для Джейд, когда вернусь домой. Не волнуйся… ещё увидимся.»

Услышать её настоящее имя в его устах, с таким панибратством, было хуже любого оскорбления.

Он отступал к двери. Медленно. Не поворачиваясь спиной.

Я не мог этого допустить. Не мог выпустить его.

Палец на спуске. Выстрел. Грохот. Осколки стекла с входной двери брызнули во все стороны.

Он шмыгнул в образовавшийся проём. Исчез в темноте.

Я не стал искать телефон. Вскочил на ноги, ринулся сквозь дверной проём, не чувствуя, как осколки впиваются в босые ступни.

Ночь. Улица. Вдали — коричневый фургон. Он уже заводил двигатель.

Я выбежал, поднял пистолет. Прицелился навскидку. Ещё выстрел. Пуля ударила в борт фургона с глухим лязгом.

Он рванул с места. Фары выхватили из темноты кусок асфальта.

Я побежал за ним. Босой. По асфальту, усыпанному гравием. Сердце колотилось о рёбра.

Фургон проскочил под уличным фонарём. Жёлтый свет на миг осветил задний борт.

И номер.

Буквы. Цифры. Они врезались в мозг, как раскалённое клеймо.

Я остановился, тяжело дыша, следя, как красные огни фургона тают вдалеке.

Боль в ногах. Кровь на асфальте. Гул в ушах.

Но в голове было ясно, как никогда. Я запомнил. Каждый символ. Каждый изгиб.

Держись, Джейд, — мысль пронеслась, острая и ясная. Я видел его. Я знаю его лицо. И я знаю номер его фургона.

Я иду за тобой. И на этот раз я не остановлюсь.