Прекрасные украденные куклы. Книга 2

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«ПАУК»

БЕННИ

Тишина.

Она не тихая. Она гудит. Это гул ярости, кружащей в черепной коробке, как оса, которой некуда вылететь. Я сижу перед скелетом старого дома, в нескольких милях от того, что когда-то было городом. Машина пахнет кровью, антисептиком и её потом — сладковатым, тошнотворным запахом страха и болезни.

Стоны с заднего сиденья — просто фоновый шум. Белый шум страдания. Я мог бы… Я МОГУ. Прямо сейчас. Повернуться, перекинуть эти хлипкие руки через подголовник и сжать. Насладиться тихим хрустом хрящей под большими пальцами. Увидеть, как эти пустые, кукольные глаза сначала выпячиваются от непонимания, а потом стекленеют. Это было бы… чисто. Окончательно. Она заслужила это. За то, что всё испортила. Всё. Превратила мой тщательный танец в кровавое месиво.

Но вместо этого я тащил её сюда. Выковыривал из неё этот кусок свинца, этот подарок от меня же самого. Гнев и что-то ещё, что-то склизкое и холодное — печаль? Отчаяние? — скрутились в желудке в тугой, болезненный узел. Из-за неё мне пришлось отпустить её. Мою. Мою грязную, непослушную, прекрасную куколку. Отдать её ему. Этому… этому Скотту. Мне пришлось разрешить.

Мысль обжигает, как раскалённая кочерга в мозгу. Я так долго ждал. Вычищал, подготавливал, терпел её дикое, неправильное прошлое. А она… она снова ускользнула. И не одна — она забрала с собой наш дом. Наше святилище. Нашу сцену. Теперь оно полно чужих запахов, чужих глаз, они там копаются в наших вещах, трогают её постель, её платья…

Полученное сообщение было холодным и чётким, как скальпель: «Машина для тебя. Покидай зону. Она жива».

«Она жива». От этих двух слов что-то дрогнуло в груди — облегчение? Ярость? И то, и другое. Я собрал свою сломанную, окровавленную куклу и увёз. Остановился на заправке для дальнобойщиков, в вонючем кабинке залатал её. Пуля прошла навылет, повредила только мясо. Она упала тогда так театрально, как будто ей выстрелили в сердце. Вечная истеричка. Ей нужно было дать истечь кровью. Оставить. Взять её с собой — это безумие. Она непредсказуема. Она бомба с тикающими мозгами.

Я бросаю взгляд в зеркало. Она ёрзает. Ей больно. Хорошо. Боль — её наказание. Единственная валюта, которую она сейчас заслуживает. И она должна быть благодарна, что я вообще её взял. Что не бросил гнить на той дороге.

Лучше бы я попал ей в сердце.

Мысль чёткая, как приказ. Она — обуза. Якорь. Но… если она умрёт… Это будет двойная потеря. Сперва грязная куколка, потом сломанная. Что тогда останется от меня? От Бенджамина? Пустота. Чёрная, бездонная тишина, в которой завывает только моя собственная ненависть. Я не… я не знаю, как существовать в такой тишине.

Однако сейчас я не могу вернуть свою пропажу. Не с этой развалиной на заднем сиденье, не с оцеплением вокруг нашего дома. Но сердце… оно не бьётся, оно ноет. Тупая, тянущая боль под рёбрами. По ней.

Почему она не может просто… позволить? Позволить себя любить? Принять мою любовь, мои уроки, моё исправление?

«Она сама напоролась на нож». Голос Мэйси, визгливый и навязчивый, засел в ушах. «Моя рана хуже. Мы обе были плохими».

Звонок, предупредивший меня, вызвал странный коктейль чувств: досаду, что меня спугнули, и дикий, извращённый восторг, потому что вместе с предупреждением пришло знание: моя маленькая грязная куколка жива. Её сердце всё ещё бьётся для меня, даже если сейчас оно бьётся в такт сиренам «скорой».

Ехать без цели — непривычно, тошнотворно. Я никогда не покидал наш дом надолго. И всё из-за чего? Из-за гордости. Из-за необходимости увидеть этого Диллона во плоти. Убедиться, что мёртвая кукла Бо не врала про их связь. Я разбудил в ней огонь, а его не было рядом, чтобы согреться, и она металась — к Бо, к этому Скотту… Ищет замену. Подделку. Внутри меня закипает чистая, неразбавленная ярость. Она моя. Моя работа, моё творение.

«Бенджами-ин», — скулящий вой сзади режет слух.

«Заткнись, пока я не зашил твою пасть нахрен», — вырывается у меня. Звук моего голоса, хриплый от бессонницы, пугает даже меня.

В отражении её глаза вспыхивают — не страхом, а каким-то мутным, больным возбуждением. «И как ты накажешь? Снова отшлёпаешь?»

Я игнорирую её, закрываю глаза. Вижу её. Мою. В белом платье. Кружево, обнимающее каждый изгиб, которое я для неё сшил. Для особого случая. Я хотел уложить её на чистые простыни, медленно, бережно… Но эта, эта сломанная тварь всё испортила. Всё перепачкала кровью и криками.

Она должна быть наказана. Жестоко. Безжалостно. Иначе ничему не научится.

«Бен-джа-а-мин», — она напевает, дразня, растягивая имя, как жвачку.

Я уже распахиваю дверь, не осознавая движения. Инстинкт. Наказать. Исправить. К тому времени как я рывком открываю её дверцу, она уже ждёт. Глаза горят в темноте. Платье — то самое, грязное, порванное — сползло с перевязанного плеча, обнажив грудь. Бледную, с тёмным соском. Руки сами чешутся отшлепать эту плоть до синевы, до онемения, стереть с неё эту наглую пародию на жизнь.

«Я была такой пло-о-хой», — она шипит, намеренно раздвигая бёдра на сиденье.

Отвращение подкатывает к горлу кислой волной. Она омерзительна. Всё во мне кричит: УНИЧТОЖЬ. СЛОМАННУЮ ВЕЩЬ НЕ ЧИНЯТ — ВЫБРАСЫВАЮТ. Но… но она держала меня рядом с ней. Была нитью, связью, уродливым суррогатом.

«Пошла вон», — рычу я, хватая её за запястье. Кость такая хрупкая, будто сломается. Я вытаскиваю её, тащу к чёрному зеву разбитого дома. Пыль, вонь плесени и смерти. Темнота такая густая, что её можно резать.

Её свободная рука скользит по моему предплечью, липкая и холодная. «Я твоя хорошенькая куколка…» Шёпот, а потом — смешок. Нервный, безумный, разносящийся эхом по пустым комнатам. «…А могу быть и грязной. Какой захочешь, Бенджамин».

«ЗАТКНИСЬ!» Рёв вырывается из глубины грудной клетки. Я швыряю её на пол. Удар кулаком приходится по щеке, по голове — тупые, влажные звуки. Мозг отказывается работать. План. Нужен план. А есть только эта пульсирующая пустота там, где должна быть она. И всепоглощающая ярость ко всему остальному. Если не могу получить одно, надо утолить другое.

Ногой пинаю что-то хрупкое — вазу, банку. Звонкий, визгливый звук. Совсем как её смех. Когда она не хихикает, как сумасшедшая, её голос… он похож. Так похож. Нежный. Капризный. От этой мысли в паху вспыхивает тупой, грязный жар.

Ярость и это мерзкое возбуждение слепят. Я набрасываюсь на её ползущую тень, пинаю её по ребрам, по заднице, пока она не раскидывается на полу, как тряпичная кукла.

«Грязная кукла на грязном полу», — шиплю я, срывая ремень с брюк.

Сейчас. Сейчас я выбью из неё всё. Всю её грязь, всё безумие, всю её испорченность. Накажу до потери сознания. За то, что всё разрушила.

Я ненавижу её.

Но она стонет. И этот стон… слишком знаком. Слишком похож на те, что я вырывал из неё по ночам. Из горла вырывается животный рык. Пуговицы на джинсах расстёгиваются сами собой. Я задираю грязное платье, обнажая бледные, худые бёдра, задницу. Слава тьме. Слава этой абсолютной, слепой тьме. Я не хочу видеть. Не хочу знать, что делаю. Я просто должен. Должен сделать это, чтобы заткнуть дыру. Чтобы наказать её, её, всех.

Я сжимаю её волосы в кулаке, откидываю голову, чувствуя, как хрустят позвонки. Другой рукой нащупываю свой член — напряжённый, пульсирующий от ярости, а не от желания. Её задница выставлена, ждёт. Она шлюха. Всё, чего она когда-либо хотела. Это так отвратительно, что хочется её разорвать.

«Ну? ЧЕГО ЗАТКНУЛАСЬ?!!» — я рычу ей прямо в ухо, и мой собственный голос звучит чужим, хриплым от злобы.

Её скулёж… он не от боли. В нём что-то другое. И это… это сводит с ума. «Хочешь быть моей грязной куколкой?» — я вгоняю в неё себя одним резким, рвущим движением.

Её крик — чистый, нефильтрованный ужас. И от этого звука по спине бегут мурашки. Мне нравятся её крики. Настоящие. Мои. Я хочу их все. Но как только я полностью погружаюсь в эту влажную, тёплую плоть, я выдёргиваюсь. Всё. Это неправильно. Это… награда.

Это не наказание, если её вознаградить.

Мой палец, грубый и грязный, тычется в плотное, узкое кольцо её ануса. Это не ласка. Это вторжение. Это метка.

Хочешь быть как она? Вот тебе шанс.

На этот раз её крик — это чистый, животный ужас. Идеально. Сюда её никто не трахал. Никто. Это только моё.

«Бенджамин!» — она вырывается, извивается, пытается сбежать.

«ТЫ ЭТОГО ХОТЕЛА!» — мой рёв заглушает её вопли. Я вхожу. Сухо, жёстко, с силой, рвущей её изнутри.

Ненавижу её. Ненавижу себя. Ненавижу это тело подо мной, которое корчится не так, как надо. Ненавижу её запах, смешанный с запахом крови и пыли.

Я вгоняю себя в неё с яростью, дёргаю за волосы, пока не чувствую, как они вырываются с корнем. Перед глазами пляшут пятна. И сквозь них проступает другое лицо. Прекрасное. Искажённое страданием. Слёзы. Чертовски красивые, чистые слёзы. Её слёзы.

Сломанная кукла подо мной не плачет. У неё пустые, сухие глаза.

«Плачь обо мне, чёртова паршивая кукла!» — я шиплю, и мои слова полны отчаяния.

Это почти… компенсирует. Почти. С рычанием я отпускаю её волосы, хватаюсь за её плечо, впиваюсь большим пальцем прямо в клейкую, влажную дыру от пули. Она воет — долгий, протяжный, дикий звук, как у раненого зверя. Хорошо. Пусть чувствует. Пусть чувствует ту же дыру, что и у меня внутри. Ту же пустоту, в которую тычут пальцами.

«Это ты! Ты всё испортила!» — кричу я, вдавливая палец глубже.

Она всхлипывает, захлёбываясь. «Я… я испортила…»

И в этот момент, в момент её жалкого согласия, что-то во мне умирает. Возбуждение гаснет, член болезненно опадает внутри её изуродованного тела. Кончить? Невозможно. Невозможно, когда реальность вонзается в мозг, как ледоруб. Я — это. Я делаю это. С ней.

Я рывком вываливаюсь из неё, отшвыриваю в сторону. Она падает на пол с глухим стуком.

Заправляя свой окровавленный, мягкий, отвратительный член обратно в штаны, я слышу звук. Тихий, потом нарастающий. Смех. Маниакальный, пузырящийся смех. Он разрывает последние остатки иллюзии. Разрушает хрупкий мир, в котором подо мной была не она.

«Я люблю тебя, Бенджамин», — хрипит она сквозь смех.

Я тебя ненавижу. Я себя ненавижу. Я ненавижу её за то, что довела меня до этого. И в этот миг, слушая этот идиотский смех, я хочу ненавидеть её сестру. За то, что бросила. За то, что довела нас всех до этого скотского состояния.

Я бью себя по виску. Раз. Ещё. Пытаюсь выбить из головы картинки, звуки, ощущения. Ты извращенец, Бенни. Желудок сводит судорогой, горло сжимается. Сейчас вырвет. О, Боже, что я наделал?

«Бенджамин и я сидим на дереве…» — её голос поёт, тонкий и пронзительный в темноте. «…Ц-Е-Л-У-Е-М-С-Я!»

Ярость. Белая, всепоглощающая, стирающая всё. Я хватаю её за горло, поднимаю с пола. Лунный свет из дыры в крыше падает прямо на её лицо. На эти безумные, сияющие глаза, на ухмылку, полную торжествующего безумия. Никакой сестры. Только это. Только уродство. Только она.

«Я не извращенец», — шиплю я, и всё тело трясёт от неконтролируемой дрожи. «Я. Не. Извращенец».

Убить её. Разрезать на куски и отправить по почте моей грязной куколке. Достойное наказание для них обеих. Но пальцы не сжимаются до конца.

Она ухмыляется, и в этой ухмылке читается всё: наше падение, наш грех, наше безумие.

Я сжимаю сильнее. Пока хрипы не стихают. Пока тело не обмякает. Я отпускаю. Она падает, как мешок с костями.

Я смотрю на неё сверху вниз, на это грязное, избитое, живое ещё существо на грязном полу.

«Я не извращенец», — повторяю я шёпотом, но голос срывается.

Ты извращенец, Бенни. Она всего лишь девочка. Больная, как твой отец. Больной, как ты.

Ладонь не помогает. Кулак помогает. Я бью себя по лицу. По голове.

«Я НЕ ИЗВРАЩЕНЕЦ!» — рёв сотрясает стены пустого дома.

Я.

Не.

Извращенец.

Я художник. Я учитель. Я любящий человек. Они просто не понимают. Они не видят красоты в исправлении. В чистоте после наказания. Они… они грязные. Все они. И я должен их очистить. Всех. Начать с начала. Найти её. Исправить. Очистить. И тогда… тогда всё станет на свои места. Тогда я смогу доказать. Доказать всем. И в первую очередь — себе.

Я поворачиваюсь и иду прочь, оставляя её лежать в пыли. Мне нужен план. Новый дом. Новая сцена. И моя куколка. Она вернётся ко мне. Она должна. Потому что без неё… без неё я — просто голос, воющий в пустоте. А я больше, чем это. Я — Бенджамин. И у меня ещё есть работа.

«Он трогал меня».

Её шёпот, тонкий как лезвие бритвы, прорезал затхлый воздух нашей общей спальни. Бетани сидела на своей узкой односпальной кровати, сгорбившись, будто стараясь стать меньше. Я застыл на пороге, и гнев — не пламенный, а ледяной, тяжёлый, как свинец, — мгновенно сковал все мышцы. Каждый сустав казался туго затянутой пружиной.

Папа. Он материализовался из ничего, как зловонный призрак. Просто сидел за нашим обеденным столом, втиснув своё размякшее тело в папин стул, будто не отсутствовал годами, будто не оставил после себя тишину, натянутую, как струна, и мамины ночные всхлипывания из-за тонкой стены.

«Посмотри на себя», — он присвистнул, когда Бетани вошла в комнату в новом платье. Я шил его для неё неделями, кропотливо, сквозь её ёрзанье и мои раздражённые шлепки по ноге, чтобы заставить сидеть смирно. Платье было белым, с мелкой вышивкой по подолу. Чистым. Моим творением.

«Иди сюда, сядь на папино колено», — он заворковал, и мне так захотелось сжать руку в кулак и врезать ему в это самодовольное, обрюзгшее лицо, что пальцы сами впились в ладони до боли.

С нашей последней встречи я вытянулся, стал выше его. Он же, напротив, распух, особенно в области живота, который неприлично выпирал из-под мятой рубашки. Бетани замерла, её глаза — огромные, зелёные, как лесные озёра в нашей старой книге сказок — метнулись от мамы, сидевшей, окаменевшей, к моему лицу.

Папа ударил ладонью по столу. Хлипкая деревяшка заходила ходуном, стаканы звякнули, проливая тёплый лимонад.

Я вздрогнул — всем телом, мелкой, предательской дрожью — и тут же списал это на сквозняк. На холод. На что угодно, только не на след, оставленный в мальчике, который до сих пор прятался где-то глубоко под кожей мужчины, которым я пытался быть.

«Не заставляй папу ждать».

Бетани, как заводная кукла на дрожащих ногах, подошла. Она посмотрела на меня в последний раз — в этом взгляде был немой вопрос, мольба и что-то ещё, чего я тогда не мог расшифровать. Потом он обхватил её за талию — его толстые пальцы впились в тонкую ткань моего платья — и усадил к себе на колени. Я видел, как её тело напряглось, стало деревянным.

Отвратительный извращенец.

Мысль пронеслась чётко и ясно, как надпись на надгробии.

Вскоре он ушёл, хлопнув дверью, после того как попросил у мамы развод, а она, вместо слов, швырнула в него миской с холодным картофельным пюре. Оно оставило жирное белое пятно на его плече. Он даже не обернулся.

«Он ушёл. Больше не вернётся», — сказал я ей позже, стоя в дверном проёме её комнаты. Голос звучал глухо, я пытался в него верить.

Она подняла голову. Слёз не было. Только эта глубокая, ледяная пустота в зелёных глазах.

«Он сказал… сказал, что вернётся в следующие выходные. Хочет прокатить на патрульной машине». Её голос дрожал, но не от страха, а от какого-то странного, заражённого предвкушения. «На заднем сиденье. Потому что я… плохая».

По её щеке скатилась единственная, идеальная слеза. И в моей голове, как проклятый кинематограф, ожили воспоминания: я, маленький, на том самом заднем сиденье его машины. Запах кожи, сигарет и чего-то ещё, сладковато-металлического. Его тяжёлое дыхание за спиной. Тогда я не понимал. Теперь понимал слишком хорошо. Сколько их было? Сколько «плохих» девушек он «прокатил», чтобы преподать им урок?

«Я не хочу… чтобы моё первое… было таким, Бенджамин. Я знаю, что он задумал».

Ненависть к этому человеку, к его тени, которая нависла над нашим домом и над ней, сжала моё горло, участила дыхание.

«Ты не пойдёшь», — прорычал я, и звук был таким диким, что она вздрогнула. «Я ему скажу. Он не посмеет».

«Я хочу, чтобы это сделал ты».

Она сказала это тихо, но так чётко, что слова, казалось, повисли в воздухе, вибрируя. Она встала, подошла и взяла мои руки — они были сжаты в бессильные кулаки. Разжала их своими холодными, тонкими пальцами.

Извращенец.

Это слово, как бич, ударило по моей спине. Оно вызывало физический зуд под кожей, которая вдруг стала слишком тесной, чужой. Я резко отдернул руки, отступил.

«Ты не понимаешь, что говоришь. Я не… я не извращенец, Бетани» — я выплюнул это, как отраву, и она вздрогнула от резкости.

«Мне семнадцать, Бенджамин», — её голос окреп, в нём прозвучал вызов. «Я уже взрослая».

Внутри меня бушевала гражданская война. Одна часть — тёмная, липкая, та, что наблюдала за ней годами, шила для неё платья, наказывала за непослушание, — рычала от желания. Желания овладеть, пометить, сделать своей раз и навсегда. Другая часть, загнанная в самый дальний угол сознания мамиными шёпотами («она моя милая куколка, твоя сестренка»), кричала в ужасе.

Но она не была моей настоящей сестрой. Только по крови. А по духу… она была чем-то гораздо большим. Моей милой куколкой. Больше, чем маминой. Больше, чем чьей-либо.

«Пожалуйста», — она прижалась лбом к моей груди, и её голос стал мольбой. «Позволь мне выбрать. Самой. Ты же любишь меня, да?»

А я?

Да.

Да, чёрт возьми. Больше, чем должно быть дозволено. Больше, чем можно было назвать братской любовью. Это было что-то древнее, тёмное, спутанное корнями с ненавистью к нему и отчаянным желанием защитить её от всего мира, включая её самое.

«Тогда люби меня».

Она поднялась на цыпочки. Её руки обвили мою шею. И прежде чем я успел что-то понять, её губы прижались к моим. Они были мягкими, пахли дешёвой клубничной помадой и чем-то безнадёжно юным. Она заставила меня открыть рот, и её язык, тёплый и неумелый, скользнул внутрь.

Внизу живота что-то дрогнуло, а потом воспламенилось жаркой, постыдной волной. Член, предательски, налился кровью, стал твёрдым и тяжёлым.

«Хорошо», — слово сорвалось с моих губ хриплым выдохом, когда я ответил на поцелуй, уже не в силах сопротивляться ни ей, ни тому чудовищу, что просыпалось во мне.

Она отстранилась. На её фарфоровой щеке остался смазанный след красной помады — яркий, кричащий, греховный знак. От этого зрелища в груди вспыхнул огонь, но одновременно ладонь задёргалась — знакомым, почти мышечным воспоминанием. Наказать.

Наказать за эту дерзость, за этот соблазн, за то, что заставила меня почувствовать это.

Наказать или… полюбить? Грань растворилась, стала невидимой.

«Я приду… сегодня ночью. Когда мама уснёт», — прошептал я, и это звучало как клятва. И как приговор.

Она кивнула, и в её глазах вспыхнуло что-то сложное — торжество, страх, та самая взрослость, которой она так добивалась. Я развернулся и вышел, оставив её стоять посреди комнаты с алым пятном на губах — печатью нашего общего, нисходящего в бездну падения. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отрезав меня от неё и от того мальчика, который ещё мог бы испугаться. Остался только Бенджамин. С его тёмным желанием, оправдывающей яростью и новой, ужасающей миссией: взять то, что, как он теперь верил, принадлежало ему по праву. Чтобы защитить от другого извращенца. Чтобы… любить. По-своему.

Люди меня раздражают.

Даже когда они просто проходят мимо, их присутствие — физическое, шумное, дышащее — это оскорбление. Оскорбление моему покою, моему порядку. Они задевают меня, их обыденность царапает по нервам, как кусок мела по доске. Я держусь на расстоянии в проходе аптеки, уставившись в полку, но не видя её. В ушах — хихиканье. Две девицы. Они хихикают и поглядывают на меня. Их смех, лёгкий и пустой, капает в мозг кислотами.

Правильно накрасить их лица. Мысль проносится, холодная и отстранённая. Вместо того чтобы видеть их, я вижу процесс: стереть эту безвкусицу, снять слой за слоем, очистить кожу до первозданного состояния, а затем нанести линии безупречно. У одной… брови. Они похожи на двух гусениц, заблудившихся на её лбу. Как можно думать, что это красиво? Это нарушение. Хаос.

«Скажи ей, чтобы пила таблетки», — щебет одной из них, блондинки, пронизывает мой мысленный туман. Я поворачиваю голову. Глаза встречаются. И мгновенно, ярко, как вспышка перед глазами, я вижу это: я мою её лицо. Не водой. Чем-то едким, что снимает кожу, обнажая мокрую, розовую плоть. Потом дальше. Пока не пойдёт кровь. Пока под ней не проступит что-то новое, чистое. Моё творение.

«Ой, он просто пялится. Может, у него нет девушки».

Рыжая усмехается.

«Он покупает презервативы», — замечает блондинка, и в её голосе — тупая, наглая оценка.

«Ну и?»

«А я на таблетках», — блондинка выпаливает, игнорируя подругу, её взгляд прилипает ко мне. «Экономит на этих мерзких штуках». Она прикусывает губу — жеманный, дешёвый жест. Я надеюсь, она прикусит до крови. Чтобы её помада смешалась с её же железом.

Но нет. Она подходит ближе.

Воздух сгущается. От неё пахнет — дешёвыми духами с ягодной отдушкой, потом и чем-то сладковато-гнилым, вероятно, её дыханием. Она стоит слишком близко. Её аура, липкая и навязчивая, обволакивает меня. Всё тело сжимается в один сплошной спазм отторжения. Волосы на затылке встают дыбом.

Она наклоняется, и её шепот шипит прямо в ухо: «Заходи как-нибудь в „Эйс Роллер Шэк“».

Её волосы. Они хрустят. Буквально. От лака. Мёртвые, закреплённые в уродливых локонах. По моему позвоночнику пробегают волны леденящей тревоги. А под ними — что-то иное. Глубокий, тёмный, неукротимый импульс. Желание погрузить её в реку. Но не из воды. Из слёз и крови. Чтобы её дурацкий лак растворился, а вместе с ним — и всё это фальшивое существо.

«Джесс, ну же», — рыжая тянет её за рукав. «Он меня пугает».

В её тоне — не настоящий страх, а притворное отвращение, за которым скрывается всё то же любопытство к грязи. Они отступают, уходят, оставляя за собой шлейф своего дешёвого присутствия. А я остаюсь, с пустыми руками и полным рвотных позывов желанием убраться отсюда. Ребристые. Тонкие. Со вкусом. Надписи на коробках кричат о вещах, которые не для таких, как они. Для чистоты нужны другие инструменты.

Я ухожу, пустой. Мысль выследить их, проучить, прочистить им мозги, сжечь эту грязь дотла, сверлит череп. Но тут мой взгляд натыкается на машину. Старую, полицейскую, знакомую до тошноты. Она подъезжает к моему грузовику. Ледяная волна накрывает с головой, гася всё остальное.

«Держись от нас подальше», — рявкаю я, ещё до того, как он полностью вылезет. Голос мой звучит чужим, низким, полным гравия.

Он останавливается, пожилая обезьяна в слишком тугой форме. «Извини?» — его тон унизительно-спокойный.

«Ты меня слышал. Бетани. Она вне зоны досягаемости твоих… извращений».

Его челюсть подрагивает. В глазах, маленьких и свиных, мелькает искра — не гнева, а скорее удивлённого раздражения, что кукла заговорила. Раньше я бы съёжился. Помнил бы боль, неделю, когда я не мог нормально сесть. Но сейчас… сейчас я смотрю на его толстую шею, на кадык, и думаю, с какой лёгкостью хрустнули бы позвонки. С лёгкостью раздавить жука.

«Твоя мамаша только что подмахала бумаги. Я оттуда». Ухмылка. Широкая, самодовольная, обнажающая желтоватые зубы. Щёки расплываются в отвратительных складках. «Если тронешь её, я тебя убью».

Ухмылка гаснет. Его грязный, с обломанным ногтем палец тычется мне в грудь. «Смотри, с кем разговариваешь, щенок!» — его дыхание воняет кофе и прогнившими дёснами. «Она, кстати, уже перезрела на мой вкус. Хотя ротик… ей бы пожёстче наказания требовалось».

«Пошёл ты».

Его рука тянется к кобуре. Не за пистолетом — за держателем. Старый, отработанный жест запугивания. «Я буду делать что захочу. Не забывай, чья это гребаная территория. Ещё слово — и я приду за твоей куколкой. Вытрахаю её, пока твоя мамаша не уложит её в могилку к остальным».

Он поднимает руку, делает непристойный жест, самодовольный, как похабный король. «Она же крикунья. Не привыкла к хорошему, да?»

Ублюдок.

Слово не вырывается наружу. Оно застывает у меня в глотке ледяным камнем. Я не говорю больше ничего. Разворачиваюсь, вскакиваю в грузовик, вжимаю газ в пол. Мир за окном превращается в размытое пятно. Пыль клубится за колёсами, когда я врезаюсь на нашу ухабистую дорогу. Я вылетаю из машины ещё до полной остановки.

Дом. Тишина в нём неестественная, густая. Я врываюсь внутрь.

И тут — звук. Всхлипывания. Не детские. Взрослые. Горловые, полные отчаяния.

Мама.

Тук. Тук. Тук.

Это не сердце. Это шаги. Мои собственные ноги, несущие меня по коридору, отстукивают похоронный марш по скрипучим половицам. Время замедляется, становится вязким, как патока.

Комната Бетани. Дверь приоткрыта. В щели видно, как мама мечется взад-вперёд, как раненая птица в клетке. Картина накладывается на другую, старую, выцветшую, из самого детства: та же комната, та же фигура, мечущаяся в той же агонии.

«Мама?» — мой голос. Он звучит как у кого-то другого. Маленького, потерянного.

Она вздрагивает, впивается зубами в ногти — старый, истерзанный нервный тик.

Тук. Тук. Тук.

Стук в висках. Я подхожу ближе, отталкиваю её — её тело лёгкое, хрупкое, как у куклы из папье-маше. И вижу.

Мир переворачивается. Душа, если она у меня была, вырывается из тела и зависает где-то под потолком, наблюдая. Стены смыкаются. Потолок падает вниз всей своей тяжестью, давя на плечи. Пол разверзается, готовый поглотить.

«Он ударил её», — бормочет мама где-то за спиной, её голос — просто ещё один звук в гуле. «Оставил отметины… на её милом личике, Бенни».

Она лежит. Бетани. На кровати. Глаза открыты, смотрят в потолок. Но они не видят. Они застланы пеленой. Не физической. Той, что хуже. Пустотой. Разбитостью. Её лицо… на щеке — красная, отёкшая полоса. И порез. Неглубокий, но злой, от угла рта к уху. Как уродливая, вторящая улыбка.

«Наговорил гадостей… ударил… порезал… Она сломана», — голос матери распадается на отдельные слова, которые падают, как камни.

Внутри меня что-то рвётся.

Не ярость. Нечто предшествующее ярости. Белая, ослепительная вспышка, которая прожигает разум, нервы, всё. Она не бурлит. Она разъедает. Сжигает изнутри, оставляя после себя только пепел и одно всепоглощающее знание:

Она отняла её у меня.

Она убила Бетани. Снова.

В этом «она» — не он. Виновата не его рука. Виновата она. Та, что стояла здесь, дрожала, ныла, но не смогла защитить. Не смогла быть стеной. Отдала её на растерзание. Позволила этому свинью коснуться, изуродовать, сломать то, что было моим. Моим проектом. Моей куклой. Моей… чем-то большим.

Я поворачиваюсь. Движение плавное, точное, как у автомата. Моя рука сама находит её горло. Хрупкое, пересохшее. Я прижимаю её к стене. Её руки, с длинными, когда-то изящными пальцами, впиваются в мои запястья, царапают. Её глаза — её безумные, вечно испуганные глаза — расширяются. В них нет удивления. Только та же старая, знакомая паника, смешанная с каким-то странным облегчением.

Умри.

Мысль не звучит. Это приказ, отлитый в тишине моего сознания.

Сдохни, блядь.

Гребаная сука, сдохни.

Я ненавижу тебя.

Я ненавижу себя.

Я ненавижу её за то, что оставила меня одного.

В тишине комнаты, под безмолвным взглядом сломанной куклы на кровати, я сжимаю пальцы. Хруст не раздаётся. Есть только тихий, хриплый звук воздуха, который больше не может попасть в её лёгкие. И её взгляд, который постепенно теряет фокус, смотря не на меня, а куда-то через моё плечо. На неё. На свою дочь. На мою Бетани.

В этот миг я не чувствую триумфа. Не чувствую даже ярости. Только всепоглощающую, леденящую пустоту. Пустоту, которую только что расширил. И тихое, чёткое понимание: теперь она никогда не встанет. Никогда не придёт ночью. Никогда не попросит «полюбить её». Теперь я остался совсем один. С двумя куклами. Одна сломана навсегда. Другая… просто сломана.

Стоны. Они не звуки, а вибрации в тёмном воздухе. Вибрации, которые цепляются за край сознания и тянут меня обратно. Из той липкой, кровавой памяти — обратно в эту липкую, кровавую реальность. Моя сломанная кукла. Она корчится на полу, её дыхание прерывистое, хриплое.

У нас общая трагедия.

Не та, о которой пишут в дурацких книжках. Наша трагедия — тихая, липкая, сделанная собственными руками. Убийство наших матерей. Мама… она не кричала. Она смотрела на меня с этим странным облегчением, будто я наконец-то сделал то, о чём она всё время умоляла — избавил её. Избавил от всего. От него. От меня. От жизни, которая была просто чередой дрожащих рук и всхлипов.

А её мать… та просто исчезла. Растворилась, как дым, после того как привезла своих дочерей ко мне, в мой мир. Бросила их. Как и все.

Все бросают.

Все, кроме неё. Сломанной куклы.

Она здесь. Дышит. Болит. Требует. Я знаю, почему не бросил её на той дороге, почему не прикончил, когда она смеялась. Она — единственное живое доказательство того, что я не полностью один. Она хочет быть здесь. Выбрала быть здесь, в этой грязи, в этой боли, со мной. Она заполняет пустоту. Не полностью — ничто не может заполнить ту дыру, что оставила её сестра. Но достаточно, чтобы заглушить самый оглушительный вой одиночества. Она — живой, дышащий пластырь на ране, которая никогда не затянется.

Свободы… свободы не видать. Я цепляюсь за эту мысль, как утопающий за обломок. Свобода — это иллюзия. Для таких, как мы, её не существует. Есть только клетки. Стены из плоти, памяти, желания.

Моя грязная куколка… её желание — не желание. Это инстинкт дикого зверя. Бороться. Бежать. Она никогда не перестанет. Никогда не примет. Её дух, тот самый, что я когда-то любил за его яркость, теперь мой вечный тюремщик. Чтобы удержать её, мне нужно быть сильнее, быстрее, умнее. Вечно. Это изматывает. Это… бесконечно.

Но после смерти…

Мысль всплывает не как страх, а как озарение. Тихий, леденящий луч света в тёмном тоннеле.

После смерти мы могли бы стать по-настоящему свободными. Вместе.

Вечность. Не в этом прогнившем теле, не в этом сломанном мире. А в тишине. В покое. Где нет стен, нет побегов, нет борьбы. Только мы. Навсегда. Она не сможет убежать, если я убью нас обоих. Это будет не убийство. Это… воссоединение. Окончательное. Совершенное.

«Больно. Всё болит…» — её стон, слабый и детский, врезается в мои размышления.

Она права. Всё болит. Каждый нерв, каждая мысль, каждый вздох — это боль. Эта комната, этот мир, эта жизнь — сплошная, пульсирующая рана. И это должно прекратиться. Не может так продолжаться. Не должно.

Это должно закончиться.

Фраза повторяется в голове, набирая вес, становясь мантрой. Не отсрочкой, не паузой. Окончанием.

Это должно стать окончательным.

Я смотрю на неё, на это смятое, испачканное существо на полу. В темноте я почти не вижу её лица. Почти. И это к лучшему.

«Иди спать», — говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно, почти нежно. Это не ласка. Это приказ. Последний приказ перед долгим молчанием. «Мы пробудем здесь какое-то время… пока я кое-что не выясню».

Что мне нужно выяснить? Не путь к спасению. Не новый дом. Не способ спрятаться. Мне нужно выяснить способ. Самый чистый. Самый верный. Самый… подходящий для неё. Для моей грязной куколки. Она заслуживает красоты даже в конце. Тишины, а не крика. Единения, а не борьбы.

Я отворачиваюсь от сломанной куклы, оставляя её на холодном полу. Мои шаги бесшумны по пыльному полу заброшенного дома. Я подхожу к разбитому окну. Снаружи — ночь. Густая, бесконечная. Как та вечность, что я для нас планирую.

План начинает обретать форму в моей голове, холодный и ясный, как алмаз. Сначала нужно найти её. Вернуть то, что моё. А потом… потом привести нас обоих к тишине. К окончательному, прекрасному покою, из которого уже не будет побега.

Боль прекратится. Всё прекратится. И наступит та самая, единственно возможная для нас свобода.