Прекрасные украденные куклы. Книга 2

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«ЧЕРНЫЙ»

БЕННИ

Глядя сквозь металлические прутья решётки, что отделяют меня от неё, я знаю точный момент её пробуждения. Всё её тело сковывает спазм. На шее вздувается и бьётся жилка. И в следующий миг — накатывает волна. Ужас. Паника, перехватывающая горло. Глухая потерянность. Изумительно. Безупречная маленькая куколка.

Когда я уносил её из того места, что она осмеливалась называть домом, её запах ударил мне в голову. Я едва сдержал рыдающий смех, не позволил слезам восторга выкатиться на глазах у Мэйси. Я был уязвим, я отчаянно жаждал доставить её сюда — мои же собственные эмоции пытались предать моё ожесточённое сердце. Эта сука бросила меня. И за это поплатится.

Она ещё не знала, но всегда была лишь временной гостьей в том жалком убежище. Её место — здесь. Эта клетка — её дом. Ей просто нужно об этом напомнить.

— Как я здесь оказалась? — её крик рвётся сквозь рыдания. Глаза — безумные блюдца, голова мотается в отчаянии.

Она в шоке. Ещё не поняла, что это не кошмар, пропитанный сырым, тёмным мускусом страха, а реальность.

— О, Боже…

Её голос гудит у меня в ушах. Меня тянет заплакать. Без неё я был так безнадёжно одинок. Знает ли она, как я её любил?

Как я по ней скучал?

Смотреть, как она мечется по камере, словно краб в ловушке, — не то блаженство, о котором я грезил. Моё собственное сердце сжимается в клетке груди. Если бы я мог выжить без него, я бы вырвал его, чтобы боль от её предательства — нет, не «нас», а меня — не разрывала моё здравомыслие на части теперь, когда она вернулась. Любовь — это лютый зверь, запертый во мне, он растёт, упиваясь своей добычей, что лежит перед ним. Скоро всё наладится. Ей просто нужно принять факты. У неё больше не будет шанса сбежать.

Она — моя.

Я привык к тому, что она всегда в этой комнате. Ждёт меня, когда во мне просыпается жажда быть рядом. Но потом… её не стало.

Моя грязная маленькая куколка.

Она перехитрила меня, выскользнула из цепей моей любви. Я пытался стать другим, переродиться, но память о ней не давала освобождения от боли, что она оставила.

Всё её тело вдруг коченеет, челюсть отвисает, и из горла вырывается крик, от которого по моей коже бегут мурашки. Боже, как я скучал по этому звуку.

Она снова станет моей грязной маленькой куколкой. Её просто нужно сломать, чтобы она вспомнила, кто её хозяин и кому она принадлежит.

— Мэйси, — всхлипывает она. — Нет.

Её голова яростно мотается, отрицая реальность.

— Этого… не может быть. Как я здесь оказалась?!

Во рту выступает слюна. Я жажду вкусить её страдание. Она замирает, когда мои слова разрывают тишину.

— Сложный вопрос, грязная маленькая куколка.

Сколько времени прошло с тех пор, как она слышала мой голос. Чувствовала моё твёрдое тело, прижатое к её мягкости. Выдерживала мой бездонный гнев. Так чертовски долго.

Она разражается истерическими рыданиями. Уголок моей губы ползёт вверх. Боже, как я скучал по сладкому звуку её отчаяния.

— Почему ты это делаешь? — требует она, и горячие слёзы скатываются по её пылающим щекам. — Почему?!

Я почесываю подбородок, приподнимая бровь.

— Это долгая история, — признаюсь я с язвительной улыбкой. — Хорошо, что теперь у нас есть целая вечность.

Пока она разваливается на части, я позволяю мыслям унестись к ней.

К моей сестре.

К Бетани.

Я просыпаюсь в гробовой тишине ночи от приглушённого гула и яростных шёпотов за дверью. Желудок сводит судорогой, он бьётся внутри, как выброшенная на берег рыба.

Скинув простыню с неровного продавленного матраса, я сползаю с кровати и нерешительно бреду к двери. Не зная, что за сила заставляет меня преодолеть животный страх перед наказанием, я подкрадываюсь и приоткрываю её с тихим скрипом. Если папа застанет меня вне постели, он возьмёт свою палку. В семь лет я знаю о ней всё. Он использует её на работе, чтобы «выводить на чистую воду преступников»... по крайней мере, так он говорит. Папа иногда врёт.

По стенам коридора пляшут тени. Грудь дышит неровно, а в ушах — глухой гул собственного сердца. Рука сама тянется потереть место на ягодице, всё ещё ноющее после последней порции, которую я получил за то, что разбудил папу среди его «рабочей ночи». Но я должен узнать. Меня тянет туда, как верёвкой. Любопытство сгубило кошку, как говаривал папа.

Наклонив голову, я заглядываю за косяк и скольжу взглядом по коридору, пока не замечаю белую ночную сорочку матери. Она струится вокруг её тонкой фигуры, словно манит меня.

«Привет, Бенджамин», — будто говорит она. Как приятно тебя видеть.

Она расхаживает взад-вперёд по комнате моей старшей сестры. Губы шевелятся в беззвучном бормотании. Длинные тёмные волосы, словно траурный занавес, скрывают её лицо. Не зная правды, я бы счёл её призраком. Но призраков не бывает. Живые преследуют живых. Мёртвые — никогда.

Бетани, моей сестре, одиннадцать. Даже в неиспорченном сознании ребёнка я чувствую, что печаль въелась в саму ткань её существа. Она — пустота, заключённая в тело, которое таскает за собой. Однажды она сказала, что ей не нравится то, что папа с ней делает. Быть отшлёпанным палкой — больно, но нас наказывали только за проступки. Я всегда думал, что она, наверное, вечно провинилась, раз не могла сидеть без гримасы боли. Позже, когда мой разум дорос до понимания, я осознал: её наказывали не за проступки. Папа был болен. А она была тем, что его заразило. Она заставляла его глаза становиться страшными. Она отравила его разум.

— Мама? — выдыхаю я, сгорбившись, будто так мои слова долетят до неё, не нарушив тишины.

Она резко оборачивается, вздрагивая.

— Бенни, иди к маме, — приказывает она, широко раскрывая объятия — те самые, в которых я находил утешение после отцовских наказаний.

Ноги заплетаются, но, сделав глубокий вдох, я бросаюсь к ней, оглядываясь на закрытую дверь их спальни. Если он проснётся, будет беда.

Мать опускается передо мной на колени, берёт мою руку в свою и гладит ладонь. Бороздки на её огрубевших пальцах кажутся странными на моей детской коже. У неё, как она сама говорит, «пальцы швеи» — потрескавшиеся, жёсткие. Она делает кукол. Те самых изысканных фарфоровых кукол, от которых маленькие девочки на ярмарках визжат от восторга. Их матери всегда восхищаются работой мамы. Говорят, куклы уникальны. Прекрасны. Единственные в своём роде. Мама всегда кладёт руку на грудь, смиренно наблюдая, как её творения становятся чьими-то «прелестными куколками».

«Каждая особенная. Каждая должна быть идеальной, Бенни, — часто говорила она, позволяя мне помогать подрисовывать алые губки. — Никто не захочет куклу с изъяном».

Она стремилась к совершенству, и его жаждали.

А сейчас, присев передо мной с неестественно широко раскрытыми глазами и бескровными губами, она слегка качает головой в такт своим словам:

— Я люблю тебя и твою сестру. Она… она была куколкой. Такой идеальной… и красивой. Но твой отец… ее испортил…

Из её горла вырывается подавленный стон.

— Что? — морщусь я, всё ещё одурманенный сном.

— Она была как мамины куклы. Прекрасная и... небьющаяся.

Её слова теряют для меня смысл, усталость снова накрывает с головой. Я киваю и бормочу «ладно» — просто потому, что, кажется, этого она и ждёт.

Прикроватная лампа Бетани отбрасывает на мать свет, делая её в моих глазах ангелом. Но звук, доносящийся у неё за спиной, — не ангельский. Он демонический. Как хриплое хрюканье свиньи, которую душат в подушке. Неправильный. Грязный. Отвратительный.

Я наклоняюсь, воздух густеет, мешая дышать. Заглянув за белую сорочку матери, я вижу сгорбленную фигуру в углу. Качающуюся. Стонущую. Шипящую. Его тело обнажено, и я задыхаюсь, понимая — это папа.

Ужас, ледяной и острый, поднимается из самой глубины. Он будет в бешенстве, что я встал.

Взгляд скользит обратно к матери, теперь стоящей у кровати Бетани. В воздухе висит приторно-сладкий запах, смешанный с запахом меди. Во рту — будто пососал батарейку. Жжение в горле от подступающей тошноты лишь подливает масла в огонь страха. Если я запачкаю ковёр, папа накажет, а мать позволит. Она ненавидит беспорядок.

Мама начинает петь почти колыбельную.

«У мисс Полли была кукла, очень-очень больна.

Позвала доктора, чтоб он спешил скорей-скорей.

Доктор пришёл с сумкой и в шляпе, и постучал: тук-тук-тук...»

Она поёт ту самую песню, что пела нам в болезни. Одна из подушек сестры теперь в её руках, и слова становятся жуткими. Мой взгляд падает на тело Бетани, распластанное на простынях.

Красное. Красное. Красное.

Прямо как губки у маминых кукол.

Столько красного на обычно белоснежном белье. Её лицо в синяках, от глаза до рта зияет глубокая рана. Карие глаза, как у меня, — тусклые, бездонные. Когда-то они светились, но это было так давно. Теперь в них — угасание и знание чего-то ужасающего.

— Бетани... — её имя срывается с моих губ шёпотом.

Ноги подкашиваются, боль в животе выплёскивается жжением в горло. Во рту горько, тошнота подступает. Я отшатываюсь, спина вжимается в стену.

Мать взбирается на кровать, не обращая внимания на багровые пятна, портящие её сорочку, и садится верхом на Бетани, нависая с подушкой в руках.

— Мама? — выдавливаю я, но она не слышит. Не слышит и диких звуков, которые издаёт папа, вырывая клочья собственных волос.

Она прижимает подушку к лицу сестры. На миг я даже рад, что не вижу её пустых глаз и грязных следов. Маленькое тело начинает биться в конвульсиях под ней. Я замираю, беззвучно умоляя, чтобы она остановилась.

А она только поёт.

«Взглянул на куклу, покачал головой и сказал: «Мисс Полли, уложи её в постель скорей!»

Наконец обретая голос, я вскрикиваю:

— Мама, прекрати! Мама!

Она продолжает. «И выписал рецепт: пилюля, пилюля, пилюля».

— Мама, нет! — я рыдаю. — Мама, пожалуйста, хватит!

Она еще сильнее давит на ее лицо. «А УТРОМ, Я ЗАГЛЯНУ, ДА! ДА! Я ЗАГЛЯНУУУУ!».

Комната Бетани расплывается в слезах. Я моргаю, пытаясь их сглотнуть, но уже поздно.

Бетани не движется.

— Бетани... — шепчу я.

Ответа нет. Только нечленораздельные стоны отца.

Мать спокойно слазит с кровати и делает три шага к папе. Раскрывает ладони и начинает бить его по лицу, заставляя голову дёргаться с каждым шлепком. Её охватывает ярость, невиданная мной прежде — дикая, безудержная.

— ТЫ ИЗВРАЩЕНЕЦ! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ!? ОНА БЫЛА МОЕЙ МИЛОЙ КУКОЛКОЙ! — Шлепок.

— Больной урод! — Шлепок.

— Изверг! — Шлепок.

Без предупреждения он хватает её за запястья и поднимается во весь рост. Его сгорбленные плечи расправляются, и от него исходит такая интенсивность, что моя душа содрогается — будто жар от открытого пламени.

— Хватит, — рычит он, и вдруг его черты смягчаются. — Прости, ладно? Я не должен был. Это... это вышло случайно. Я не хотел причинить ей боль.

— Я же предупреждала, — её голос звучит мёртво, непривычно плоско. — Говорила, чем это кончится!

Дрожь пробирает всё моё тело. Глаза видят, но разум отказывается понимать. Можно смотреть, но не видеть. Я не вижу в её комнате монстров — только маму и папу.

— Марш в кровать, — приказывает отец, его голос хриплый, но не терпящий возражений.

На шатких ногах я увожу своё онемевшее тело обратно в комнату, не издав ни звука. Ослушаться — немыслимо.

Всё внутри ноет от незнакомого чувства — леденящего страха, который выгрызает в груди зияющую пустоту.

Почему моё сердце чувствует себя таким... опустошенным?

Я вынырнул из оцепенения воспоминаний. Горло першило от рассказа, которым я поделился со своей грязной куколкой. О Бетани.

На следующее утро после той ночи комната сестры была чиста. Безупречна, как всегда. Но её самой не было. Она ушла. Навсегда. И не вернулась.

Какое-то время нас было трое. Пока однажды всё не перевернулось.

— Бедный, больной Бенни, — шипит Джейд из своей клетки, всё её тело сотрясает мелкая дрожь. — Твои родители были такими же испорченными ублюдками, как и ты.

Её голос сдирает остатки воспоминаний, как удары плёткой по коже. Жгучее ощущение выжигает ту сентиментальную любовь, что пульсировала во мне секунду назад.

Ярость, взорвавшаяся от её слов, неконтролируема. Она вибрирует под кожей, требуя выхода. Мой кулак обрушивается на деревянную панель её камеры. Боль резонирует в костях, вызывая нервный тик в веке.

Она почти не вздрагивает от моего взрыва, застыв в напряжённой, боевой позе. Это невыносимо.

— ТЫ САМА СПРОСИЛА, МОЯ БЛЯДСКАЯ ГРЯЗНАЯ КУКЛА! — мой голос — низкое рычание. Зверь внутри скребётся и рвётся наружу, подливая масла в огонь гнева.

Она не отводит глаз. Не дёргается. Это нужно исправить.

Срочно.

Я медленно поворачиваю голову, суставы хрустят. Во рту выступает слюна — предвкушение. От сотен способов, которыми я могу её наказать. От тысяч методов причинить ту самую, сладостную боль, что заставит её содрогнуться от одного моего шага за дверью.

Моя грязная маленькая куколка заново научится меня бояться.

Я переверну её мирок с ног на голову. Вытряхну из неё всё, за что она так цепляется. И заполню каждую щель, каждую чёрную дыру в её душе...

...собой.