Продана Налгару

Глава 4

Чертог был святилищем тьмы, высеченным из бесшовного камня и согретым медленно пульсирующими в стенах жилами плазмы, напоминающими расплавленную кровь. Здесь царила тишина, не нарушаемая внешним миром. Единственным источником света было мерцающее алое зарево очага и слабое сияние голографического экрана, висящего перед ним.

Зарок сидел неподвижно — центр своей личной вселенной. Он был облачён в привычное чёрное: ткань из волокна таргарина, мягкую на ощупь, но пригодную для боя, царственную в своей неприкрашенной простоте. Чело охватывал венец из ваэлиана — металла, редкого, как звёздный свет, и нерушимого, как его воля; корона, выкованная в тишине, как и подобает истинной силе.

Голографический экран мигнул, затем изображение стало чётким.

И вот она.

На заднем плане монотонно бубнил голос учёного-Немока — клинический, отстранённый, бесконечный перечень данных и отчётов о дозировках. Зарок отключился от него, как от назойливого жужжания.

Его глаза были направлены к ней.

Прикованная, без сознания, её конечности казались бледными и хрупкими на фоне грубых удерживающих лент. Её грудь вздымалась и опадала в неглубоком дыхании — хрупкий ритм в столь чистой обстановке. На ней была лишь марлевая сорочка для осмотров — не более чем шёпот ткани, который скорее открывал, чем скрывал, едва прикрывая округлость её небольшой высокой груди, мягкий изгиб талии и плавную линию бёдер.

Человек.

Она была не похожа ни на что, что он видел прежде. Он встречал людей раньше — мимолётные взгляды на существ в клетках у торговцев или экзотические трофеи, которыми хвасталась знать низших каст. Но никогда вот так. Никогда в таких деталях. Голограмма была чёткой, реальной, почти осязаемой. Он видел блеск её тёмных ресниц, крошечные веснушки, рассыпанные по плечу, мерцание чёрных волос, словно сотканных из чернил. Шелковистые. Именно такие, как он требовал.

Прекрасная.

И такая хрупкая.

Эта мысль всколыхнула что-то в глубине его естества, нутряную тягу. Голод, да, но не только. Любопытство. Первобытное желание обладать. Она была маленькой, но не по-детски. Мягкой, но не слабой. Даже во сне в её теле чувствовалось напряжение, скрытое сопротивление, намекающее на потаённую силу. Интеллект, возможно. Непокорность, ждущая, чтобы вспыхнуть.

Как она будет бороться со мной? — гадал он.

Сколько времени потребуется, чтобы сломать её, или выдрессировать, или и то, и другое?

У него был переводчик, купленный у Маджарин, чудо органической точности, уже настроенное на нюансы человеческого языка. Он изучит её звуки, её смыслы, её разум.

Будет ли она сопротивляться?

Конечно, будет. В этом и заключалась притягательность.

Будет ли он нежен?

Он не знал. Ответ не имел значения.

Но он будет брать у неё.

Её кровь.

Когда пожелает.

Голограмма снова мигнула, переключаясь на новую запись. Теперь она не спала.

Зарок подался вперёд, внимание обострилось.

Вот. Её глаза. Широко раскрытые и мягкие, странного землистого цвета, пугающе незнакомого. Не красные, как у его вида, а глубокие, насыщенно-карие. Живые. Слишком живые.

Он видел, как в их глубине расцветает паника, как мечется её взгляд, лихорадочно оценивая обстановку. Пришло осознание — медленно разгорающаяся искра неверия, вспыхивающая ужасом.

А затем…

Она закричала.

Её тело выгнулось в оковах в отчаянной, тщетной борьбе. Она билась, и её голос — сорванный, первобытный вопль ярости и страха — эхом разносился по стерильной камере.

Она не жертва, — подумал он, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то похожее на восхищение. — Она совсем не кроткая.

Заворожённый, он наблюдал, как её дух рвётся из пут.

А потом вошли Немок.

Гладкие, безликие тени, вплывающие в кадр с тревожной грацией. Один из них достал иглу, сверкнувшую металлом в стерильном свете: подавитель, острый и клинический. Он прижал кончик к её бедру. Она дёрнулась, вскрикнула — сдавленный звук протеста, — а затем затихла, когда наркотик подействовал.

Свет в её глазах померк, угасая в пустой неподвижности.

И внутри у него что-то с треском надломилось.

Поднялась внезапная и жгучая, неожиданная волна ярости.

Не та контролируемая ярость, которой он управлял на поле боя, не расчётливое насилие войны. Нет. Это было личное, нутряное. Дикий, рычащий зверь, скребущийся под кожей, требующий свободы.

Как они посмели тронуть её?

Как посмели пронзить то, что принадлежит ему?

Зарок молча встал — движение было плавным и лёгким. Он пересёк комнату, тени сгущались вокруг него. Одно касание ладони активировало панель связи.

Мгновение спустя появилась размытая проекция капитана Лаггарела, Дуккара-работорговца, закутанного в мерцающую упряжь, обозначающую статус — свидетельство его богатства и влияния. Его глаза расширились, тень беспокойства пробежала по рептильим чертам при виде Зарока.

— Военачальник, — быстро произнёс Дуккар, почтительно склонив голову. — Она в пути, как и требовалось.

— Ей нельзя причинять вред, — произнёс Зарок низким голосом, и каждое слово было осколком льда. — Обеспечьте ей комфорт. Еду. Тепло. Освободите её от оков и проследите, чтобы она была одета.

Лаггарел моргнул, выражение беспокойства сменилось замешательством.

— Разумеется, милорд.

— Если на её теле будет хоть один синяк, — продолжил Зарок голосом, теперь отточенным до остроты бритвы, где каждое слово было точным и смертельным ударом, — если она скажет мне, что с ней плохо обращались, если она прибудет испуганной или дрожащей…

Он наклонился ближе к экрану; его присутствие заполнило пространство, мощь стала почти осязаемой. Его багровые глаза вспыхнули, излучая холодный, смертоносный свет.

— …Я перебью всех вас до единого.

Канал затих, лицо Дуккара застыло в маске ужаса.

Зарок стоял неподвижно, пока эхо его слов всё ещё звенело в комнате — обещание и угроза.

Теперь она была не просто диковинкой, не просто вызовом, который нужно преодолеть.

Она была его.

И да помогут боги глупцу, который об этом забудет.