Развод. Пошел вон!

Глава 22. Всё, о чем так долго молчали

Ольга

Несколько минут назад вся моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Я сижу на кровати, дрожащей рукой держу стакан с водой, и до сих пор не могу поверить в то, что все это происходит наяву.

Мой сын жив?

Он жив?

И все это время рос не пойми где? Не зная о том, что у него есть я?

По щекам катятся крупные слезы, сердце кровью обливается.

Как такое возможно?

Кто им дал право разлучать нас? Как они посмели отобрать у меня ребенка? Ребенка, которого я выносила под сердцем и родила. Живого! Живого родила! А мне соврали, что он родился мертвым.

Перевожу безжизненный взгляд на дьявола в женском обличье, который лежит на кровати и виновато смотрит на меня.

— Искупила свой грех? — хрипло изрекаю я. — Легче стало? А мне каково сейчас? — сжимаю руки в кулаки. — Каково моему сыну? ТВОЕМУ внуку, от которого ты избавилась как от ненужного хлама!

Держась за деревянную спинку, встаю с кровати, и сверлю ее взглядом.

— Не прощу… — протягиваю, вкладывая в свои слова всю боль и ненависть к ней. — Никогда не прощу, слышишь? В гробу будешь переворачиваться! В аду будешь гореть!

Она лежит словно каменная статуя. Не двигается. Не моргает. Медленно стискивает пальцами простыню и поджимает пересохшие бледные губы.

— Риммочка, — с тревогой заглядывает ей в лицо Николай Павлович. — Риммочка, ты меня слышишь?

— Где он сейчас? — цежу сквозь зубы. — Где мой сын?

— Я не знаю… — ранит еще сильнее. — Его отвезли в подольский дом малютки. Потом перевели в детский дом.

— И ты за всю жизнь не поинтересовались, как он? — Мой подбородок дрожит, по щекам текут ручьи слез. — Ни разу не навестила его? Не узнавала, здоров ли он? Как растет в этом детском доме? Как ему живется без мамы и папы? — задыхаюсь от слез. — За столько лет у тебя ни разу не возникло желания рассказать мне правду, чтобы я забрала его оттуда?

Смахиваю слезы и злобно прищуриваюсь.

— Славик знал об этом?

— Славе тоже сказали, что он родился мертвым, — выдавливает она.

После этих слов Николай Павлович снимает очки, прижимает пальцы к переносице, болезненно морщит лицо, и из его глаз вырываются слезы.

— Мы очень виноваты перед вами, — шепчет он. — Всю жизнь вам сломали.

— И все это ради чего? — шипит за моей спиной тетя. — Ради того, чтобы ваш сыночек построил карьеру в Англии? Что же вы за звери такие? — с ненавистью изрекает она. — Нелюди! Ольге всю жизнь снятся ее роды. Всю жизнь мучается! Всю жизнь растит приемную дочь! А у нее свой ребенок есть! — прикрикивает она. — Ее родной сын живет где-то на этом свете, а она и знать не знает о нем! Да как у вас совести хватило так поступить с ней и вашим же внуком?! Сердца у вас нет! Собственного внука в детский дом… Сиротой его сделали при живых родителях. Звери!

Тетя подходит ближе к Римме и в упор смотрит на нее.

— Небось кругленькую сумму заплатили, чтобы подкупить работников роддома? На это денег не пожалели? А чтобы помочь молодым родителям этими же деньгами, об этом не подумали? Вылечить мальчика, поставить его на ноги, затем переправить Ольгу с ребенком в Лондон. Вот что вы должны были сделать! — снова взрывается она. — Но вместо этого вы всем отравили жизнь! И что это за роддом такой, где лгут матерям о том, что их ребенок родился мертвым? Это ж какие деньги вы им заплатили за подделку документов? По документам мальчик родился мертвым, а потом воскрес и отправился в дом малютки? Так получается?

— В ту ночь в роддоме рожала еще одна женщина. На таком же сроке, какой был у Ольги, — не глядя в глаза, рассказывает Николай Павлович. — При поступлении в роддом она сразу заявила, что откажется от ребенка, но… родила мертвого. Ваших детей подменили, — глубоко вздыхает. — Ей сообщили, что ребенок жив, но очень слаб, а тебе сказали, что родился мертвым. Женщина, как того и хотела, написала отказ.

— Изверги! — выплевывает тетя. — Изверги вы, и те, кто работает в этом роддоме!

— Я сразу улетел в Лондон к Славику, — продолжает Николай Павлович. — Сообщил о том, что случилось. Он рвался в Россию, но я забрал у него паспорт. Не позволил ему все бросить и улететь к тебе, — с досадой смотрит на меня. — Пообещал, что, как только ты встанешь на ноги, мы сразу отправим тебя к нему.

— А вместо этого уволили с завода ее отца и вынудили их уехать из поселка, — цедит тетя.

— Славик каждый день звонил по несколько раз, просил позвать тебя к телефону. Письма писал… — шепчет Римма.

Николай Павлович встает с кровати, и, опираясь на трость, подходит к деревянному комоду. Достает оттуда стопку писем и подает их мне.

Перебирая письма, читаю адрес получателя, и не верю глазам.

— Но здесь стоит мой адрес! — в упор смотрю на него. — Почему эти письма до меня не доходили?!

— У Риммы на почте работала подруга, и та по просьбе Риммы все письма из Лондона направляла к нам. Поэтому ни одно из них до тебя так и не дошло.

— Да я смотрю вы всех тут купили! — сгорает от возмущения тетя. — И роддом, и почту!

— Вы сказали мне, что Славик встретил девушку и собрался жениться. Это тоже вранье?

— Конечно вранье! — фыркает тетя. — Зачем им невестка без приданого? Зачем им в семью дочь простого работника завода? Они же элита! А ты кто? — всплескивает руками. — Эти нелюди пошли на страшное преступление ради того, чтобы ты не посмела войти в их царскую семью. Тебе про сыночка наврали с три короба, мол, жениться собрался, а ему, наверное, про тебя наговорили всякого. Какую историю выдумали про Ольгу? — вопросительно смотрит на них по очереди.

— Мы… мы сказали, что ты после всего случившегося вместе с отцом переехала в другой город. И что мы не знаем, где ты находишься, — прикрыв глаза, произносит Римма.

— Славик прилетел в Россию, оббежал всех твоих соседей, кто-то сообщил ему о том, что ты в Москве, и он тем же днем отправился туда искать тебя. Ему было известно только имя твоей тети. Да и твоя фамилия слишком распространенная. Смирновых в столице хоть пруд пруди, — снова глубоко вздыхает Николай Павлович. — Телефонов у вас тогда не было, интернета тоже. Славик вернулся ни с чем. Мы пообещали ему, что подключим все свои связи, чтобы найти тебя, и убедили вернуться Лондон. А через полгода я сообщил ему… точнее, соврал, — опускает взгляд мужчина, — что ты живешь в Москве, жива, здорова, и… вышла замуж.

— Гнилые языки! — гремит на всю комнату тетя.

А у меня все слова закончились.

Я визуализирую все, что тогда происходило, и не могу в это поверить.

Сколько лжи… Господи, сколько лжи-и-и!

И три сломанные, безжалостно растоптанные, уничтоженные жизни…

Меня сейчас волнует только один вопрос: где. Мой. Сын?

— Отношения с Вячеславом у нас испортились после того как он окончил университет, — глядя потухшими глазами в окно, продолжает Николай Павлович. Такое чувство, что они сегодня решили покаяться во всем, что сотворили в своей жизни. — Тогда мы буквально принуждали его жениться на дочери моего партнера. Он отказался, настоятельно попросил не лезть в его жизнь, остался в Лондоне, и стал очень редко приезжать сюда. Только болезни матери заставляют его изредка появляться здесь.

— Он знает, что я родила живого ребенка, и что вы сдали его в детский дом?

Николай Павлович, продолжая смотреть в окно, отчаянно мотает головой.

— Нет… ему мы так и не смогли рассказать об этом. Знаем, что никогда не простит.

— И ты не говори ему, Ольга, — всхлипывает Римма. — Он проклянет нас. Тебе рассказали, потому что больше не могли держать это в себе. Поверь, бог меня уже наказал за все. Я полжизни больная проходила: два сердечных приступа, пневмония, от которой чуть не померла, потом ноги стали отказывать, а сейчас последняя стадия онкологии. И внуков у нас так и не появилось…

Ее глаза наполняются слезами, подбородок дрожит.

— Может, найдешь его… сына своег…

— Где?! — резко перебиваю я. — Где мне его искать?! Двадцать пять лет прошло! Он взрослый мужчина, у которого наверняка есть семья! По-вашему, он примет меня с распростертыми объятиями, и скажет: «мамочка, как долго я тебя ждал»? Столько времени из-за вас упущено, — плотно сжимаю губы и чувствую, как глаза снова жгут слезы. — Вы хоть что-нибудь о нем знаете? Усыновили его, или до совершеннолетия жил в детском доме? И если усыновили, то кто? Где он сейчас может быть? В Подольске? В каком-то другом городе? Есть хоть какая-то зацепка? — прикрикиваю я.

Меня всю колотит. Сердце стучит как бешеное.

Я не понимаю…

Я не понимаю, зачем они мне сказали о том, что у меня есть сын, но при этом они совершенно ничего о нем не знают.

Чтобы окончательно добить меня?

Мол: вот теперь живи, зная о том, что где-то на этом свете у тебя есть сын, и мучайся, потому что ты никогда его не увидишь.

«Что за издевательство?» — шумно выдыхаю я, запуская пальцы в волосы.

— Родильного дома, в котором ты родила, уже не существует, — хрипит Римма и начинает кашлять. — Но я могу сказать тебе, где найти акушерку, которая принимала у тебя роды, — снова кашляет. — Это та самая подруга, с которой я тесно общалась в то время. Она может точно сказать, куда отправили мальчика. Съезди в детский дом, — не может говорить из-за кашля. — Надеюсь, ты выйдешь на его след.

— Риммочка, держи воду, — протягивает ей стакан Николай Павлович. — На сегодня хватит. Ты совсем слаба.

— Оля, прости меня, — давится от кашля Римма. — Прости… Надеюсь, хоть на том свете я смогу понаблюдать за тем, как ты воссоединишься со своим сыном, и…

— На этом нужно было наблюдать! — гаркает тетя. — И сделать это нужно было двадцать пять лет назад! Говорите имя этой акушерки! — приказывает она.

— Лаврентьева Надежда Аркадьевна. Раньше она жила, — и называет адрес.

Тетя хватает меня за руку.

— Поехали, Оль! Поехали, моя хорошая, пока они не добили тебя окончательно.

— Прости меня, — слышу за спиной жалобный голос Риммы. — Прости, если сможешь…

Не оборачиваясь, выхожу из комнаты, словно на автопилоте иду к выходу из дома, и, идя к машине, без конца кручу в голове имя акушерки и ее адрес.

Тетя что-то говорит, говорит, но я ее не слушаю.

«Я должна узнать, в каком детдоме он рос. Я должна его найти», — твержу мысленно.

Садимся в машину, я быстро набираю в навигаторе адрес акушерки, и со свистом колес отъезжаю от магазина.