Развода не будет! Мандаринка для генерала

Глава 11

Я влетела в оранжерею, как фурия, готовая убивать. Картина маслом: Бертс стоит посреди зала, у его ног лежит массивная бронзовая рама, а внутри неё - печальная паутина трещин и груда сверкающих осколков. Второе зеркало, к счастью, стояло прислоненным к стене, целое и невредимое.

Конюх втянул голову в плечи, ожидая бури.

— Виноват, барыня. Рука соскользнула. Тяжелая, зараза, скользкая... Вычитайте из жалования. Хоть шкуру спустите.

Он зажмурился, явно ожидая визга, пощечины или брошенного предмета - стандартного арсенала прежней хозяйки.

Я выдохнула, заставляя сердце вернуться из горла обратно в грудную клетку. Подошла ближе. Стекла было много. Большие, острые куски треугольной формы, длинные кинжалы и мелкая крошка. В голове щелкнуло.

— Шкуру спускать не будем, она тебе еще пригодится, — спокойно сказала я, присаживаясь на корточки (осторожно, чтобы не порезаться). — А из жалования вычитать нечего, его и так нет.

Бертс открыл один глаз.

— Не будете ругаться?

— Зачем? Зеркало уже разбито. Зато... — я подняла один крупный осколок и поймала им тусклый луч света от окна. Зайчик прыгнул на ствол мандарина. — Зато теперь у нас есть не два зеркала, а пятьдесят маленьких.

— И чаво? — не понял конюх.

— Бертс, тащи ту старую ширму из гардеробной. И молоток с гвоздями. Мы сделаем мозаику.

Следующие два часа мы изображали кружок очумелые ручки. Целое зеркало мы установили напротив самого светлого участка окна, под углом, чтобы оно ловило скудный дневной свет и швыряло его вглубь комнаты. А с разбитым пришлось повозиться.

Мы взяли деревянные створки ширмы. Я раскладывала осколки под разными углами, а Бертс прибивал их мелкими гвоздиками, загибая шляпки, чтобы стекло держалось. Получился жутковатый, но эффективный арт-объект: изогнутая стена из ломаных зеркал.

Когда мы установили эту конструкцию полукругом за деревом, эффект превзошел ожидания. Даже тусклый, серый свет зимнего дня, попадая в эту ловушку, начинал метаться, дробиться и умножаться. Мандариновое дерево оказалось в перекрестном огне отражений. Оно буквально светилось, окруженное ореолом сияния.

— Лучше, чем я ожидала, — удовлетворенно хмыкнула я, вытирая руки. — Теперь каждый луч, который попадет в оранжерею, будет работать на нас трижды.

— Чудно... — пробормотал Бертс, глядя на сверкающее дерево. — Прямо алтарь какой.

Вечер опустился на Стылый Дол, укрыв его синим одеялом сумерек. Я снова сидела на кухне. На этот раз я никуда не спешила. Гроссбух с долгами остался наверху, но цифры из него выжгли мне мозг. Пятьдесят тысяч. Эта сумма пульсировала в висках.

Матильда поставила передо мной свежий чай (с добавлением сушеной мяты, которую она нашла в закромах) и села напротив, штопая мой бархатный жакет, пострадавший во время навозной битвы.

Я грела руки о кружку, глядя на огонь в печи. Мне нужна была информация.

— Матильда, — начала я тихо, не поднимая глаз. — Скажи мне... Только честно. Я была совсем плохой?

Служанка замерла с иголкой в руке. Настороженно посмотрела на меня.

— К чему такие вопросы-то на ночь глядя?

— К тому, что я сегодня нашла гроссбух генерала. И увидела долги.

Матильда тяжело вздохнула, отложила шитье и сложила руки на коленях. В её глазах мелькнула жалость - не ко мне, а к той ситуации, в которой мы все оказались.

— Плохой? — переспросила она задумчиво. — Да нет, не злодейкой вы были, Элеонора Карловна. Вы были просто пустышкой. Уж простите старую дуру за прямоту. Как кукла фарфоровая. Красивая, да внутри звон. Вам казалось, что деньги - они как воздух, сами собой берутся.

— А генерал? — я подняла на неё взгляд. — Он любил меня?

Это был главный вопрос. Если он любил её безумно и потакал капризам - это одно. Если ненавидел и терпел другое.

— Любил, — уверенно кивнула Матильда. — Поначалу-то, как привез вас из столицы, так надышаться не мог. Вы ж молоденькая были, яркая. Он вам всё: и балы, и наряды. Думал, порадует - вы и оттаете, домом займетесь, теплом его окружите. Он ведь человек военный, суровый, ему ласки хотелось. А вы...

Она махнула рукой.

— А я?

— А вы нос воротили. Фи, солдафон, фи, казарма. Всё вам не так, всё не эдак. Скучно вам было. Вот и начали играть. Сначала по мелочи, потом по-крупному. А он всё прощал. Счета оплачивал, зубы сцепив. Верил, что перебеситесь.

— Долго верил?

— Три года. Пока вы имение его матери не заставили продать. Он тогда почернел весь. Пришел, помню, на кухню, сел вот на это самое место и говорит: «Всё, Матильда. Кончилась моя война. Проиграл я».

У меня внутри всё сжалось. Образ сурового тирана рассыпался, уступая место образу уставшего мужчины, который пытался купить любовь жены, но купил только билет в долговую яму.

— Значит, ссылка - это не наказание? — уточнила я.

— Это спасение, — жестко сказала Матильда. — От вас самой спасение. И от тюрьмы долговой. Он же, чтоб вас сюда отправить, последних лошадей продал, кроме тех, что здесь. Сам в гарнизоне живет, на казенных харчах, лишь бы долг короне гасить.

Я молчала. Картинка сложилась. И она была ужасной. Я - попаданка - оказалась в теле женщины, которая уничтожила хорошего мужика. И теперь этот мужик, скорее всего, ненавидит меня лютой ненавистью.

— Знаешь, Матильда, — я сделала глоток чая, чувствуя, как горечь мяты смешивается с горечью правды. — Той Элеоноры больше нет. Она умерла где-то по дороге сюда, в сугробе.

— Это я уж вижу, — хмыкнула служанка, кивнув на мои руки в ссадинах и мозолях. — Прежняя бы скорее руку себе отгрызла, чем за лопату взялась или в навозе испачкалась.

— Вот и хорошо. Потому что у новой Элеоноры есть цель. Мы вернем ему долг. Весь. До копейки.

Матильда поперхнулась и посмотрела на меня, как на умалишенную.

— Пятьдесят тыщ?! Барыня, окститесь! Да мы за сто жизней столько не заработаем! Вы хоть представляете, сколько это? Это ж можно полгорода купить!

— Я знаю, — я устало потерла виски. — Цифра страшная. Луком мы столько не наторгуем, даже если засадим им весь Север. Тут нужно чудо. Или золотая жила.

Я замолчала, глядя на пляшущий огонь в печи. Отчаяние накатывало темной волной. Что я могу? Я умею растить еду. Но еда здесь стоит копейки. Чтобы заработать пятьдесят тысяч, мне нужно продавать не лук, а... я не знаю, молодильные яблоки?

Матильда вдруг заерзала на лавке. Она явно что-то вспомнила, но не решалась сказать.

— Ваша светлость... — начала она неуверенно. — А вы... вы правда думаете, что то дерево зацветет? Ну, тот сухарь в кадке?

— Зацветет, — твердо сказала я. — Я ему света добавила, тепла дала. Через пару недель, если не сдохнет, плоды даст, если я опылю вручную.

Матильда задумчиво пожевала губу.

— Просто... раз у вас так ловко выходит... Может, вам попробовать?

— Что попробовать?

— Так, люди болтают... — она понизила голос, словно выдавала государственную тайну. — Бертс на днях у Прохора слыхал. Говорят, в столице нашей провинции, в Айсберге, через месяц ярмарка большая будет. В честь Зимнего Солнцеворота.

— И что? Ярмарка нам не поможет. Ну продадим мы там ведро лука, выручим пятак.

— Да не в луке дело! — Матильда махнула рукой. — Там конкурс объявлен. Королевский. Сама Императрица, говорят, проездом будет, или наместник её, не помню уж... Но суть в том, что они каждый год ищут зимнее чудо.

— Зимнее чудо? — я насторожилась.

— Ну да. Подарки Северу. Кто, значит, удивит двор чем-то эдаким, чего зимой не сыскать. Награда там, барыня... — Матильда округлила глаза. — Говорят, победитель получает грант наместника. Это бумага такая, с печатями. Она полное освобождение от налогов дает на пять лет и кошель золота в придачу. А главное - победитель становится поставщиком двора. А это ж заказы! Это ж деньги совсем другие!

Я медленно поставила кружку на стол.

— А что обычно там выставляют? — спросила я, чувствуя, как внутри загорается азарт.

— Да известно что. Купцы шкуры везут, ювелиры - поделки из кости резной, рыбаки - осетров в ледяных глыбах. Скука смертная, каждый год одно и то же. А вот живого сада... да посреди зимы... такого никто не видывал.

— Значит, говоришь, зимнее чудо... — прошептала я.

В голове моментально сложился пазл. Мандариновое дерево. Яркое, оранжевое, ароматное. Живой символ солнца и праздника посреди ледяной пустыни. Если я смогу заставить его плодоносить к сроку... Если я смогу привезти его на ярмарку и подарить Императрице... Это будет фурор.

— Матильда, — я посмотрела на служанку, и та невольно отшатнулась - так хищно блеснули мои глаза. — Ты гений.

— Да ладно вам... — засмущалась она. — Я ж так, к слову.

— Нет, не к слову. Это план. Мы едем на этот конкурс.

Я вскочила, забыв про усталость.

— Когда, ты говоришь, ярмарка?

— Так через месяц почитай. Как раз к Солнцевороту.

Месяц. Для агрономии это ничтожно мало. Чтобы выгнать плоды, нужно время. Но у меня есть биотопливо, есть зеркала и есть огромное, ослиное упрямство.

— Мы сделаем это, — я сжала кулаки. — Матильда, готовься. Нам нужно победить.