Развода не будет! Мандаринка для генерала

Глава 2

Как только за Матильдой закрылась дверь, я поняла одну простую вещь: если я сейчас остановлюсь, то упаду. Ноги уже не чувствовали холода, и это было плохим признаком.

Я метнулась к гардеробу. Огромный, резной, из темного дуба, он выглядел внушительно, как саркофаг. Рванула створки.

— Серьезно? — простонала я вслух.

Внутри пахло лавандой и нафталином. На вешалках висело целое состояние: шелка, муслин, тончайший бархат. Платья для балов, платья для чаепитий, платья для прогулок по летнему саду. Ни шерстяных свитеров, ни флисовых штанов, ни даже завалящего ватника. Элеонора, видимо, планировала обогревать этот мир исключительно силой своей красоты.

— Ладно, — пробормотала я, стуча зубами. — Работаем с тем, что есть. Принцип капусты.

Я хватала всё подряд. Сначала - тонкие панталоны (две пары). Сверху - нижнюю сорочку из плотного хлопка. Затем - какое-то серое платье из шерсти (самое теплое, что нашлось), но оно болталось на мне мешком, видимо, Элеонора сильно похудела перед ссылкой. Поверх платья я натянула стеганый жакет для верховой езды. Он жал в плечах, но грел спину. На ноги пришлось надеть три пары чулок и единственные кожаные ботинки, которые нашлись на дне шкафа. Подошва у них была тонкая, как картонка.

В зеркале отразилось нечто среднее между городской сумасшедшей и пугалом, сбежавшим с огорода. Зато дрожь немного унялась.

— Идем знакомиться с новым домом, — скомандовала я себе. — Нужно найти кухню, найти дрова и понять, почему этот дом выдувает тепло, как дырявое ведро воду.

Я вышла в коридор. Стылый Дол оправдывал свое название. Коридор встретил меня могильной тишиной и запахом сырости. Сквозняк здесь был такой, что пламя свечи, которую я прихватила с собой (спички нашлись на каминной полке, слава богу), плясало как бешеное.

Я провела рукой по стене. Камень ледяной, влажный.

— Плесени нет, уже хорошо, — прокомментировала я в пустоту. — Но швы кладки выветрились. Утепления ноль.

Я спускалась по широкой лестнице, перила которой были покрыты слоем пыли. Дом был огромен и пуст. Портреты каких-то суровых мужиков в мундирах (видимо, предки моего мужа) смотрели на меня с осуждением. Мебель была накрыта серыми чехлами, создавая удручающе унылую картину.

Внизу, в холле, ситуация была еще хуже. Огромные входные двери имели щели толщиной в палец. Ветер надул через них на паркет маленький сугроб.

— Тепловая завеса отсутствует, тамбур не работает, — фиксировала я. — Кто так строит на Севере? Идиоты.

Я уже собиралась свернуть налево, откуда тянуло запахом гари и вареной капусты (кухня!), как вдруг заметила странную дверь в конце правого крыла. Она отличалась от остальных. Двойная, стеклянная, с арочным сводом. Стекла были мутными от грязи и морозных узоров.

Сердце агронома пропустило удар. Стеклянная дверь в доме девятнадцатого века (или какой тут год?) могла вести только в одно место.

Я забыла про голод. Я подошла к двери и с усилием, навалившись плечом, толкнула створку. Петли жалобно взвизгнули, осыпав меня ржавчиной.

Я шагнула внутрь и замерла. Это был Зимний сад. Точнее, его труп.

Помещение было вытянутым, с высоким стеклянным потолком, через который сейчас едва пробивался серый дневной свет. Половина стекол была разбита и заколочена досками, сквозь которые весело сыпал снег. Здесь было лишь немного теплее, чем на улице, видимо, одна стена примыкала к кухне или печной трубе.

Вокруг царила разруха. Разбитые глиняные горшки, перевернутые кадки, сухие, скрюченные стебли некогда роскошных пальм и фикусов. Всё было мертво. Земля в горшках превратилась в камень.

— Варвары, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Для меня, человека, который мог заплакать над сломанной веткой яблони, это зрелище было страшнее любого фильма ужасов. — Загубить такую коллекцию...

Я медленно шла между рядами мертвых растений. Вот это был, кажется, лавр. А это олеандр. Всё вымерзло. Я пнула носком ботинка пустую лейку. Звон эхом разлетелся под куполом.

В самом дальнем углу, там, где стена была теплой на ощупь (видимо, за ней проходил дымоход кухни), стояла огромная, треснувшая деревянная кадка. В ней торчало что-то корявое, колючее и на вид совершенно безнадежное. Куст высотой мне по плечо. Листьев почти не осталось, ветки серые, сухие.

Но что-то меня остановило. Я подошла ближе. Это был цитрус. Дикий, старый, заброшенный. Я сняла перчатку (которую нашла в кармане жакета) и коснулась ветки. Кора была грубой. Я подцепила ногтем верхний слой. Под серым налетом смерти тускло блеснула зеленая полоска камбия.

— Живой... — прошептала я, не веря своим глазам.

Дерево спало. Оно ушло в глубокий анабиоз, спасаясь от холода, сбросило листву, замедлило все процессы, но оно было живо. Корни, укрытые в огромном объеме земли в кадке, не промерзли до конца благодаря близости к теплой стене.

Я огляделась. Помещение было ужасным, но... у него был потенциал. Стеклянный купол давал свет. Стену можно нагреть. Щели заткнуть. В голове, где еще пять минут назад билась только мысль не сдохнуть, вдруг закрутились шестеренки профессионального азарта.

— Ну что, приятель, — я погладила колючую ветку. — Кажется, мы с тобой тут единственные, кто не хочет сдаваться.

В этот момент за спиной раздался грохот и звон битой посуды.

— Боги светлые! Призрак!

Я резко обернулась. В дверях стояла Матильда. У ее ног валялся поднос, а в луже кипятка плавали осколки чашки и какие-то сухари. Она смотрела на меня, вытаращив глаза, и крестилась.