Развода не будет! Мандаринка для генерала

Глава 5

Бертс вернулся минут через десять. В руках он держал сверток из грубой мешковины.

— Вот, — буркнул он, кидая сверток на пол. — Портки сына моего младшего. Он в город уехал, а добро осталось. Великоваты будут, зато не жалко.

Я развернула добычу. Штаны были из плотной, жесткой ткани. К ним прилагалась рубаха такого размера, что я могла завернуться в неё раза три или даже четыре.

— Идеально, — кивнула я.

Переодевание заняло две минуты. Я безжалостно скинула бархатный жакет и юбки прямо на кучу мусора. Штаны пришлось подвязать под грудью найденной веревкой, а рукава рубахи закатать до локтей. От леди Элеоноры не осталось и следа. Со стороны я выглядела как Гавроша-переросток.

— Ну, понеслась, — скомандовала я сама себе.

Работа закипела. И это была не красивая работа из глянцевых журналов про садоводство, где леди в модных шляпках срезают розы. Это была война.

Сначала мы забаррикадировали периметр. Бертс притащил доски и молоток. Мы заколачивали разбитые секции стекла, не жалея гвоздей.

— Матильда! — кричала я, перекрывая стук молотка. — Тащи старые шторы, тряпки, всё, что не жалко!

Служанка, причитая, приволокла охапку изъеденных молью бархатных портьер. Мы рвали их на полосы и конопатили щели. Я затыкала дыры с остервенением, чувствуя, как сквозняк, гулявший по залу, начинает слабеть.

А потом привезли мое сокровище.

Первая тачка с навозом въехала в оранжерею торжественно, как карета императрицы. Запах ударил в нос - густой, аммиачный, тяжелый. Матильда, стоявшая у входа с ведром горячей воды, зажала нос передником и позеленела. Меня же этот запах только взбодрил. Для агронома это запах азота, фосфора и калия.

— Вываливай здесь! — скомандовала я, указывая на траншею, которую я наспех расчистила вдоль каменной стены. — Будем делать слоеный пирог.

Бертс перевернул тачку. Тяжелая, влажная масса шлепнулась на пол.

— Солому! — крикнула я, и схватила вилы - тяжелые, с непривычки они казались свинцовыми. А затем начала раскидывать навоз, перемешивая его с сухой соломой, которую Бертс принес следом.

— Зачем мешать-то? — прокряхтел конюх, вытирая пот со лба. Ему тоже стало жарко.

— Чтобы горело! — объясняла я, не останавливаясь. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. — Чистый навоз слежится и затухнет. А солома даст воздух. Бактериям нужен воздух, чтобы жрать органику и выделять тепло. Лей воду!

Матильда, зажмурившись, плеснула кипятком из ведра прямо в кучу. Пар рванул вверх белым столбом, окутав нас туманом. Вонь усилилась стократно.

— Боги милосердные, мы тут все угорим! — взвыла служанка.

— Не угорим, а согреемся! Еще тачку, Бертс! Живее, пока реакция пошла!

Следующие два часа превратились в марафон. Бертс катал тачку, скрипя колесом. Я работала вилами, укладывая высокие гряды - теплые подушки. Спина, непривычная к нагрузкам, начала ныть уже на третьей тачке. К пятой горела огнем. На ладонях мгновенно надулись волдыри. Нежные руки аристократки кровоточили.

Но я не останавливалась. Я вошла в тот самый рабочий транс, знакомый каждому, кто хоть раз пытался спасти урожай перед заморозками. Разровнять. Пролить кипятком. Присыпать землей. Утоптать. Снова разровнять.

Мы сформировали длинную высокую гряду вдоль всей задней стены. Огромный дымящийся монстр из органики. К вечеру, когда за окнами совсем стемнело, и только тусклый свет свечей освещал наш погром, мы закончили.

Я воткнула вилы в землю и сползла по стене на пол. Руки тряслись так, что я не могла сжать кулак. Лицо горело, волосы прилипли к лбу, а от одежды пахло так, что меня не пустили бы даже в приличный свинарник.

Бертс стоял рядом, опираясь на лопату. Мужчина тяжело дышал.

— Ну... — протянул он, глядя на дымящуюся гряду. — Наворотили делов.

В оранжерее изменился воздух. Здесь всё еще было холодно, но ледяная, мертвая стужа отступила. От кучи шло ощутимое, влажное тепло. Оно расползалось по помещению, тяжелое и плотное.

Я с трудом поднялась на ватные ноги и подошла к своему мандариновому дереву. Аккуратно, стараясь не повредить корни, мы перетащили кадку поближе к навозной гряде, но не вплотную, чтобы не сжечь корни.

— Чувствуешь? — прошептала я, касаясь сухой ветки. Я стянула перчатку и поднесла ладонь к поверхности нашей навозной кучи. От нее шел жар. Настоящий, живой жар, как от бока огромного зверя.

— Градусов сорок уже есть, — констатировала я. — К утру разгорится до шестидесяти. Если закроем пленкой... тьфу, тряпками, тепло продержится.

Бертс подошел, недоверчиво стянул варежку и тоже протянул руку к куче. Подержал секунду. Другую. Его густые брови поползли на лоб.

— Греет... — пробормотал он потрясено. — И правда греет, зараза.

Конюх смотрел на меня теперь совсем по другому.

— Ну ты, барыня, и... ведьма. В хорошем смысле. Я думал, помрешь на второй тачке. А ты гляди ж ты, живая.

— Я же обещала, — я устало улыбнулась, чувствуя привкус соли на губах. — Зелень будет. И мандарины будут.

— Мандарины не знаю, — Бертс хмыкнул, доставая из кармана кисет с табаком. — А вот спину вам завтра не разогнуть будет, это я гарантирую. Матильда! Неси барыне горячей воды в умывальник. И пожрать чего-нибудь, кроме той замазки. А то она сейчас вилы с голодухи грызть начнет.

Я рассмеялась.